Глава 31

Вано

В понедельник утром зарядил тёплый летний дождь за окном. На столе дымится кофе, принесённый секретаршей, — к которому я ещё даже не притронулся. С утра — деловые вопросы, требующие быстрых решений. Отгрузка материала встала из-за неисправности техники, и, как сказала бы моя девочка, все получили по шапке.

Когда я заканчиваю разговор с отделом логистики, дверь в кабинет с шумом распахивается. На пороге

— Костя. Загорелый, отдохнувший, в светлой рубашке. От него так и веет кубинским солнцем и беззаботностью. В руках он держит яркий бумажный пакет.

— Вано! — гремит он басом. — Ну, встречай хозяина!

Он подходит к столу и с театральным видом выставляет на него две коробки сигар и бутылку кубинского рома.

— Знаю, как ты тут любишь пыхтеть и бухать, — смеётся он своим громким, открытым смехом. — Так что держи, чтоб со вкусом.

Я сдержанно улыбаюсь, киваю. Благодарю. Смотрю на него и чувствую не просто камень, а булыжник на душе. Он рад меня видеть. По-настоящему рад. А я... я тот, кто забрал себе его дочь.

— Ну что, — Костя устраивается в кресле напротив. — Докладывай. Что тут без меня натворили? Как дела на заводе?

Я переключаюсь. Говорю чётко, по делу: цифры, текущие проекты, проблемы с отгрузкой, которые удалось урегулировать. Он кивает, слушает внимательно. Деловитость на мгновение сменяет беззаботность. Он всё так же погружается в работу с головой — я это всегда в нём ценил.

— Отлично, — заключает он, когда я заканчиваю. — Ну, раз уж я теперь здесь, можешь со спокойной душой отпуск брать. Заработался ты тут, чувствую.

— Пока не собираюсь, — сухо отвечаю я, отодвигая папку с отчётами.

Костя поднимает брови, в его глазах появляется знакомый озорной огонёк.

— А, понял. Думал, может, свозишь свою... кто там у тебя сейчас? — он щёлкает пальцами, припоминая. — Инесса? Илона?

— Мы расстались, — говорю я ровно, глядя ему прямо в глаза.

Он хмыкает, пожимает плечами.

— Бывает. Нашёл новую? — подмигивает. — Кто теперь счастливица?

Я морщусь, чувствуя, как напрягаются мышцы челюсти. Говорю тише, но твёрдо:

— Кость...

Он замечает мой тон и машет рукой.

— Ладно-ладно, не хочешь — не говори, — он откидывается на спинку кресла. — Ты мне лучше скажи, как там моя девочка? Алинка? Ничего подозрительного?

Я замираю. Смотрю на его открытое, ничего не подозревающее лицо. На его улыбку, когда он произносит «моя девочка». Воздуха в кабинете вдруг становится мало.

— Алина — хорошая девочка, — собственные слова кажутся мне ужасно фальшивыми, словно я отгородился от него картонным щитом. — Вы с Ириной прекрасно её воспитали.

Костя расцветает, как будто получил высшую похвалу. Его лицо светится чистой, отцовской гордостью.

— Да, Алинка — моя прелесть, — соглашается он, и в его голосе столько нежности, что у меня сжимается сердце. — Умница, красавица, трудоголик... Только вот одно меня беспокоит.

Он понижает голос, хотя в кабинете кроме нас никого нет.

— Генкин сын, Мишка, на днях проболтался, что видел её в центре в какой-то дорогой машине. Не её. — Костя машет рукой, отмахиваясь от собственных мыслей. — И Иришка моя вчера спрашивала, не заметил ли я особого блеска в её глазах. Говорит, дочка сияет. А я, как пень, ничего не заметил! — Он громко смеётся, но в смехе слышится лёгкая озабоченность. — Просто, Вань, я ж любого прибью, кто моим девочкам плохо сделает. В порошок сотру.

— Охотно верю, — хрипло отвечаю я, и это единственная за весь разговор стопроцентная правда. Я прекрасно знаю, на что он способен, защищая своих дочерей.

И тут его осеняет. Глаза загораются новой идеей, и он хлопает себя по колену.

— Кстати, про «охотно»! Генка зовёт в эти выходные на охоту. Кабаны там, говорят, объявились. Поехали с нами! Старая компания.

Я смотрю на него — этого большого, беззаботного ребёнка, который только что вернулся из отпуска и уже рвётся в новые приключения.

— Кость, ты только с самолёта слез.

— Ну, это ж святое! — восклицает он, как будто я осквернил что-то важное. — Мужское дело: воздух, костёр... Поехали, Вань! Не помню, когда в последний раз ты с нами ездил. Развеешься, расслабишься. — Он смотрит на меня с притворным упрёком. — А то сидишь тут, как терминатор, весь в работе. Заржавеешь.

Я откидываюсь в кресле. Внутри всё сжимается в тугой, болезненный узел. Мысль провести с ним выходные, смотреть ему в глаза, пить с ним у и знать, что за его спиной я отнял у него самое дорогое... Это пытка.

— Посмотрим, — говорю я сдержанно, избегая прямого взгляда.

Ответ расплывчат, но Костя, кажется, этому не придаёт значения. Он уже мысленно в лесу — с ружьём на плече. А я остаюсь здесь, в своём кабинете, с тяжестью правды на душе и с сигарами на столе, которые вдруг пахнут не Кубой, а предательством.