Глава 32

Алина

Семь часов. Восемь. Девять. Я хожу по квартире, как тигрица в клетке. Каждая минута тянется мучительно долго. Я знаю, что папа сегодня вышел на работу. Знаю, что они должны были встретиться. И от этой мысли у меня сводит живот.

Что, если Вано не выдержал и признался ему? Что, если прямо сейчас папа кричит на него? Или, что хуже, ударил его и они подрались?

В голове прокручиваются самые страшные сценарии. Я уже решила позвонить сама, как вдруг — звонок в дверь. Сердце останавливается, а потом пулей взлетает к горлу. Я лечу в прихожую и распахиваю дверь.

На пороге — он. Мой Вано. В тёмных брюках и голубой рубашке. В руках у него — букет шикарных роз. Бутоны алые, как сама страсть, крупные, бархатные, ещё не распустившиеся. От них исходит густой, пьянящий аромат.

Я прижимаю их к груди, чувствуя, как прохладные лепестки касаются кожи. Вано входит, захлопывает дверь, и прежде чем я успеваю что-то сказать, его губы находят мои. Этот поцелуй — странная смесь нежности и дикого, животного обладания. Он не просто целует меня — он как будто метит. Потом слегка прикусывает мою нижнюю губу и оттягивает её назад, заставляя вздрогнуть от острой, сладкой боли.

Его ладонь ложится на мою щёку, большой палец проводит по скуле. Вано прижимается лбом к моему лбу, и его жаркое дыхание смешивается с моим.

— Опять эти шортики, — говорит он хрипло, бросая взгляд на мои оголённые ноги.

Я смотрю на него снизу вверх, и по моей коже пробегают мурашки. Говорю виновато, но именно так, чтобы он понял — я это сделала нарочно:

— Но тебе же нравится?

Его глаза вспыхивают тем самым опасным огнём, который сводит меня с ума.

— Очень.

Обнимая одной рукой букет, я поднимаюсь на цыпочки и шепчу ему прямо в ухо, касаясь губами мочки:

— А под рубашкой у меня ничего нет.

Эффект мгновенный. Он вырывает у меня цветы и почти швыряет их на консоль, а на пол падают несколько лепестков.

— Эй! — возмущаюсь я. — Их надо в воду!

— Потом, — отрезает он, и я не могу ему перечить.

В следующее мгновение он наклоняется, подхватывает меня на руки, как перышко. Я обвиваю его шею, прижимаюсь к твёрдому плечу, пока он несёт меня в спальню. Никаких нежностей, никаких прелюдий — только срочная, жадная потребность. Он сбрасывает меня на кровать, а его руки, губы, тело говорят мне всё, что нужно: о том, что я — его, и только его, и это он доказывает с каждой секундой всё яростнее.

И я растворяюсь в этом безумии, в этой всепоглощающей страсти, отвечая ему с той же силой, с тем же отчаянием. Розы могут и подождать. Сейчас есть только он, его вес на мне и наше общее, яростное бегство от реальности.

Вскоре всё стихает.

Вано, как всегда, не выходит сразу — просто обнимает крепко, будто старается остановить время. Мы дышим вместе, тяжело, неровно, постепенно успокаиваясь. В комнате тихо, только наши сердца бьются в унисон.

Он немного двигается, освобождается, но не уходит далеко. Мой мужчина скользит вниз, медленно, осторожно, не желая нарушать хрупкое послевкусие. И — как всегда — наш ритуал на двоих, когда его губы касаются моего живота, там, где кожа ещё горячая от его прикосновений. Мягкий поцелуй, как благодарность.

Я закрываю глаза и улыбаюсь. Каждый раз, когда он так делает, мне кажется, он говорит «люблю» не словами, а дыханием и губами. Я уже привыкла и жду этого откровенного поцелуя в живот после занятия любовью.

На этот раз Вано задерживается дольше. Кладёт голову туда же, где только что были его губы. Просто лежит, прижимаясь щекой к коже. Его размеренное дыхание щекочет меня. Я медленно, лениво провожу пальцами по его волосам. Они жёсткие и чуть влажные. Зарываюсь в них и улыбаюсь счастливо и умиротворённо, ощущая, что сейчас всё на своих местах.

— Девочка моя, — шепчет он. — Моя ласковая, моя нежная.

От этих слов всё внутри расцветает. Я растворяюсь, теряя границы, не зная, где заканчиваюсь я и начинается он.

Но потом он умолкает. Ладонь чуть сильнее сжимает моё бедро, словно он собирается сказать что-то ещё, но не решается.

— Вано? — зову тихо, не открывая глаз.

Он не отвечает. Только чуть поворачивает голову, и его губы снова касаются моей кожи.

Я знаю и этот момент, когда он замыкается, уходит в себя. Тогда его невозможно вытащить словами — только молчанием, только теплом.

Я просто глажу его по волосам, и мы молчим. Я знаю, как он корит себя и как боится за меня. А я сейчас начинаю бояться за него.

Я разложила ужин по тарелкам — пасту болоньезе, которую он любит и которую я сама приготовила. Всё ещё тёплое, ароматное.

— Вано! Ужин готов! — кричу я в сторону спальни.

Тишина.

Странно. Иду по коридору, заглядываю в комнату — пусто. А потом замечаю силуэт за тюлем. Он стоит на лоджии, спиной ко мне, опершись на перила. В его позе — каменная неподвижность. В руке тлеет сигарета, и дым медленными кольцами уплывает в темноту наступающего вечера.

Я подхожу бесшумно, скольжу руками вокруг его талии и прижимаюсь щекой к его спине — к тёплой ткани его чёрной футболки, которую он оставил у меня. Вано вздрагивает, но не оборачивается, просто кладёт свою свободную руку поверх моих.

— О чём думаешь? — тихо спрашиваю я. — Почему такой загруженный?

Он тяжело вздыхает, и его спина поднимается под моей щекой.

— Говорил с твоим отцом. Он зовёт на охоту. В эти выходные собирается с Геной.

— Не надо, — сразу же говорю я и сжимаю его крепче.

Он медленно разворачивается в моих объятиях. Его лицо в сумерках серьёзное.

— Почему? — спрашивает он.

— Никогда не любила охоту, — это первое, что приходит в голову. — И просто... не надо.

Но он ждёт. Он знает, что это не вся правда. Я выдыхаю и поднимаю на него взгляд, полный страха.

— А вдруг выпьете... и ты проговоришься? — шепчу я. — А мы же хотели по-другому. Спокойно, без скандала.

Я вижу в его глазах понимание. И тогда, прежде чем я успеваю что-то добавить, он наклоняется и целует меня. Глубоко, но быстро — словно пытаясь стереть мою тревогу, перекрыть ей кислород. В этом поцелуе есть и нежность, и обещание, что всё будет под его контролем.

Когда он отстраняется, я шепчу:

— Отдай, я потушу.

Вано протягивает ко мне руку с тлеющей сигаретой. Я беру её, и наши пальцы на мгновение соприкасаются. Зажимаю кончик между пальцами, чувствуя лёгкий ожог, и гашу её. Бросаю окурок в пепельницу.

— А теперь пойдём спокойно поужинаем, — говорю я, пытаясь улыбнуться, но внезапное тяжёлое предчувствие никуда не уходит. Что-то не так. Я чувствую, что что-то не так.