Глава 35

Сегодня, наконец, мы сделаем это, потому что прятаться больше нет смысла. Они должны знать.

Я в «Бисквите», делаю вид, что всё под контролем, но это жалкая пародия на контроль. Утро началось с того, что я чуть не разбила кувшин со свежевыжатым соком, а потом, проходясь по отчёту, трижды сбивалась и начинала заново.

— Алина, с тобой всё нормально? — Катя смотрит на меня с искренним беспокойством. — Лицо бледное. Тебе плохо?

Моя улыбка даже мне самой кажется натянутой и фальшивой, как в плохом спектакле.

— Да нет, всё отлично! — отвечаю бодро. — Просто мало спала, голова кружится немного.

Со стороны доносится лёгкий треск. Я вздрагиваю и оборачиваюсь. Эля, кондитер, случайно задела противнем полку. Ничего не упало, но у меня подкашиваются ноги. Каждая нервная клетка оголена, каждый звук — удар молотка по натянутой струне.

«Перед смертью не надышишься». Эта дурацкая поговорка вертится в голове без остановки. Вот именно. Мне не хватает воздуха. Грудь сжата кожаными ремнями, и каждый вдох даётся с трудом.

Я ловлю на себе взгляд девчонок. Они перешёптываются, бросая на меня тревожные взгляды. Они всё чувствуют. Невозможно скрыть эту всепоглощающую панику, которая разъедает меня изнутри и выплескивается наружу. Слишком эмоциональная, слишком много в последнее время рефлексирую. Поэтому мне нужно уединиться прямо сейчас, чтобы опять где-нибудь не напортачить.

Ничего не говоря и не объясняя, я иду в подсобку. Здесь тихо и прохладно. Падаю на стул у стены, задираю голову и закрываю глаза. Нужно позвонить маме и предупредить о визите.

Набираю номер. Сердце прыгает, как мячик для пинг-понга. Мама поднимает трубку почти сразу.

— Алина? — голос мамы тёплый, спокойный. — А я тебе только что собиралась звонить. Ты мне снилась сегодня ночью.

— Надо же! И что я делала в твоём сне? — пытаюсь шутить, но получается неубедительно.

Мама на секунду замолкает.

— Да я уже и не помню… что-то хорошее вроде.

Вот он, момент.

— Мам, а можно я сегодня приеду к вам? — проговариваю на одном дыхании.

— Сегодня? — в её тоне мгновенно появляется настороженность. Материнское сердце чувствует любые изменения. — У тебя что-то случилось?

— Нет-нет, всё хорошо, — лгу я, сжимая телефон. — Просто соскучилась. Очень.

— Ну конечно, доча, — её голос смягчается, но озабоченность никуда не делась. — Ты даже не спрашивай. Это твой дом.

Я делаю глубокий вдох, собираясь с духом для главного вопроса.

— Папа никуда не собирается вечером? Будет дома? Поговорить хотела просто.

— Точно всё хорошо, Алина? — снова спрашивает мама, и теперь в её голосе звучит лёгкая тревога.

— Конечно, мамуль, — выдавливаю я, чувствуя, как по спине бегут мурашки от собственной лжи. — Всё отлично.

Мы прощаемся, и я ещё минуту сижу с закрытыми глазами, пытаясь унять дрожь. Она что-то подозревает. Она всегда всё чувствует. А что, если она уже догадалась?

Открыв глаза, набираю номер Вано и подношу трубку к уху.

— Привет, — шепчу я, будто кто-то может подслушать нас здесь.

— Привет, малыш, — его низкий, спокойный голос действует на меня как бальзам. В нём столько уверенности, что мне на мгновение хочется верить, что всё действительно будет хорошо.

— Мама с папой сегодня вечером дома, — быстро сообщаю я.

— Отлично, — он не колеблется ни секунды. — Я заеду за тобой и поедем вместе.

— Нет! — слишком резко вырывается у меня. Я тут же спохватываюсь. — Лучше приехать по отдельности. Чтобы папа не увидел нас вместе в дверях. Всё-таки его лучше спокойно подготовить, а не выливать на него всё разом.

— Да, хорошо, — вздыхает. — Согласен. Тогда я приеду в районе семи тридцати.

— Да, — киваю я, хотя он этого не видит. — Я тоже.

Наступает пауза. Длинная и тягостная. Мне так нужны его слова. Любые.

— Я люблю тебя, малыш, — вдруг тихо, но очень чётко говорит он. — Мы будем вместе.

От этих простых слов у меня подступает ком к горлу.

— Я тоже тебя люблю, — шепчу в ответ. — Очень люблю.

Разговор окончен. Я опускаю руку с телефоном. Он тяжёлый, будто отлит из свинца. Я ждала, что после его слов станет легче. Но нет. Тревога никуда не ушла. Она лишь притихла, затаилась, превратившись в тяжёлый, холодный камень на дне души.

Я думаю о папе. О его громком смехе, объятиях в аэропорту, о том, как он смотрел на меня в машине. А потом представляю его лицо сегодня вечером. Его глаза, когда он поймёт. Сначала недоверие. Потом шок. А потом... гнев? Боль? Разочарование? От одной этой мысли мне становится плохо.

А если он его ударит? А если скажет мне то, чего я боюсь больше всего: «Ты подвела меня. Ты не моя дочь».

Я выхожу из подсобки, пытаясь снова надеть маску уверенной в себе хозяйки кофейни. Но внутри плещется неуверенность. До вечера остались считанные часы.

Я приезжаю в родительский дом первой, как и договаривались. Особняк встречает запахом маминого рагу и тишиной. Но вот выходит мама, обнимает меня, целует в щёку и спрашивает:

— Поможешь с салатом?

— Конечно, — мой голос прозвучал откуда-то издалека.

Засучив рукава и повязав фартук, сажусь за стол, беру нож и кладу на доску огурец. Я сосредотачиваюсь на деле, а не на бешеном стуке сердца. Но каждый кусочек — как отсечённая секунда до неизбежного.

И вдруг в холле хлопает входная дверь, слышны шаги и тот самый громовой, раскатистый, наполняющий весь дом голос:

— Девочки мои, встречайте гостя! Вано приехал!

Я делаю глубокий вдох, кладу нож на стол и медленно оборачиваюсь. Мой Вано стоит в дверях кухни. Такой любимый, такой снова суровый.

— Привет, Ирина, Алина, — он кивает нам обоим, но его взгляд на долю секунды задерживается именно на мне.

Мы играем свои роли безупречно.

— Вано! Молодец, что заехал! — радуется мама. — Оставайся ужинать.

— Конечно, останется, — папа хлопает его по плечу, и это прикосновение заставляет меня внутренне содрогнуться. — Вы пока тут колдуйте, а мы с Вано пока поговорим.

Они уходят в кабинет, который расположен рядом с кухней. Я снова берусь за дело и на этот раз режу лук. Слёзы, вызванные его соком, как нельзя кстати. Я могу плакать, и мама не спросит, почему.

— Алина, — тихо зовёт мама. — Посмотри на меня.

Нож в моей руке замирает. Я поднимаю глаза и встречаюсь с ней взглядом. Он нежный, но проницательный. Я медленно, стараясь не выдать дрожь в руках, опускаю нож.

— Да, мам?

— Что тебя тревожит? — она спрашивает прямо, без предисловий. — Ты сама не своя с самого утра. Говори.

Меня затрясло. Предательская, мелкая дрожь, которую невозможно скрыть. Стены, которые я так старательно выстраивала, рухнули в одно мгновение.

— Мамочка, — голос срывается, став тонким и детским. — Я... Я уже не могу от тебя скрывать. Я… влюблена.

Лицо мамы просветлело. Я сглотнула ком в горле, чувствуя, как земля уходит из-под ног.

— В Вано, мама. Я люблю его, а он любит меня. Мы встречаемся.

Эффект был мгновенным, словно я ударила её.

Мама отшатывается, её лицо бледнеет. Она медленно стекает на стул напротив.

— Я подозревала, — прошептала она, глядя куда-то мимо меня. — Ещё когда мы ехали из аэропорта, и ты так странно отреагировала на его звонок. Я что-то почуяла. Но я думала совсем по-другому.

— Как по-другому?

— Что ты влюблена безответно. Что ты мучаешься из-за него, а он и не знает. — Она горько усмехнулась. — Оказалось, всё гораздо хуже.

От её слов мне больно, как от пощёчины. Я подлетаю к ней, опускаюсь на пол и кладу руки на её колени, как в детстве.

— Мамочка, прости, но я не могу без него. Я безумно его люблю. Это не блажь, не глупость. Это большое чувство. Такое большое, что я жить без него не могу.

— Солнышко моё. У тебя с ним… было?

— Да, мама, — чувствую, как по щеке катится одинокая слезинка. — Он стал моим первым мужчиной.

Мама судорожно вздыхает и смотрит на меня с бесконечной грустью и горечью. Протянув руку, она гладит меня по щеке, но её пальцы холодные.

— Алиночка, девочка моя... Он же старше тебя почти на двадцать лет. Тебе же было тринадцать, когда он впервые у нас появился.

— Мне давно не тринадцать, мам, — тихо, но твёрдо говорю я, глядя ей прямо в глаза. — Мне двадцать три. У меня своя жизнь, свой бизнес. И так просто, — облизываю и тут же поджимаю губы, — так просто получилось, что мы с ним встретились случайно и посмотрели друг на друга другими глазами.

Я говорю, а сама прислушиваюсь к приглушённым голосам, доносящимся из-за двери кабинета. Они говорили о деле? Или папа уже всё знает? От этой мысли сердце уходит в пятки.

Мама качает головой и закрывает глаза, словно пытаясь стереть возникшую перед ней картину.

— Господи, Алина, — шепчет она. — Что же теперь будет? Папа…

Но договорить мама не успевает, потому как из-за прикрытой двери кабинета доносится глухой удар, будто что-то тяжёлое рухнуло на пол. А потом папин истошный крик:

— Убью!