Глава 38

Алина

Неделя. Семь долгих дней, каждый из которых ощущается как год. Я хожу по «Бисквиту», улыбаюсь гостям, раздаю указания, но внутри — пустота и постоянная ноющая боль, как от незаживающей раны. Я всё делаю на автомате, но без души, потому что её я оставила в родительском доме.

Этим утром я набираю маму. Руки дрожат, ладони потеют.

— Привет, мам.

— Здравствуй, доча, — её голос звучит устало, без привычной теплоты.

Мы говорим о пустяках — о погоде, о кофейне. Невыносимая лёгкость тем, за которыми скрывается пропасть. Я не выдерживаю.

— Как папа?

Тяжёлый вздох в трубке.

— Ходит, как в воду опущенный. Молчит. Совсем. Скоро Артём с Дашей приедут, а он даже не радуется. Как будто его выключили.

От этих слов у меня сжимается горло, глаза наполняются жгучими слезами. Я иду в подсобку, чтобы сотрудники не видели.

— Я ему пишу, звоню, — шепчу я, сглатывая ком. — Он не отвечает.

— Знаю, Алин. Дай ему время. Он успокоиться, примет.

За рёбрами разливается что-то горькое и беспомощное. Папа всегда меня поддерживал, всегда был на моей стороне. Но не сейчас. Он — и судья, и палач. Он не желает понять, что его девочка давно выросла.

— А Вано, — осторожно начинаю я, — взял больничный. Все дела на заводе ведёт удалённо, через заместителей. Чтобы не пересекаться с папой.

Наступает неловкая пауза.

— Алина, пожалуйста, — мама говорит тихо, но очень чётко, — давай пока не будем говорить о нём. Ладно?

Это «ладно» никак не помогает. Наоборот — подтверждает, что она не хочет даже слышать его имя. Она — мой самый близкий человек — отстраняется и отдаляется. Я просто киваю, забыв, что она не видит, и бормочу «хорошо», прежде чем положить трубку.

Весь день проходит как в тумане. Все мои мысли — вокруг отца, его молчания и моей боли. Я представляю его лицо — такое знакомое, любимое, а теперь искажённое разочарованием во мне. Я поставила свою любовь выше него. Эгоистично? Да. Но иначе я уже не могла.

Вечером, после очередного грустного дня, мы с Вано сидим на кухне. Ужин стоит нетронутый. Он вернулся поздно, весь день был в разъездах, и теперь выглядит уставшим. Его взгляд, тяжёлый и внимательный, скользит по моему лицу.

— Что-то случилось? — спрашивает он. — Ты как будто не здесь.

Я опускаю глаза в тарелку. К еде так и не притронулась.

— Говорила с мамой.

— И как? — он настораживается, ждёт подробностей.

Я пожимаю плечами, чувствуя, как снова подступают слёзы.

— Не очень. Они упорно не хотят принимать ситуацию. Папа не отвечает мне. Вообще. Мама просит не говорить о тебе.

Он отодвигает стул.

— Подойди ко мне.

Я встаю и делаю несколько шагов. Он берёт меня за руку и мягко усаживает к себе на колени. Его руки обвивают мою талию, а я инстинктивно прижимаюсь к его груди, ища защиты, которой казалось не было нигде.

— Я думаю продать свою долю, — вдруг признаётся он, глядя мне прямо в глаза.

Я отшатываюсь, как от удара током.

— Что? Нет! Ты не можешь! — вырывается у меня. — Это же… это добьёт папу окончательно! Он воспримет это как бегство! Как полное предательство!

— Я в данный момент только думаю об этом, консультируюсь, — спокойно поясняет он, его руки не отпускают меня. — Ищу способ развязать этот узел. Чтобы мы могли взаимодействовать с Костей, не унижая друг друга. Чтобы у тебя был шанс вернуться к ним. Без моего присутствия в его бизнесе.

— Пожалуйста, не продавай, — взмолилась я, кладя ладони ему на грудь. — Ты не можешь. Папа посчитает это ещё большим ударом.

— Алин, — он устало вздыхает, — твой папа — взрослый человек. И если смотреть объективно, мы с тобой не сделали ничего плохого. Я не женат. Ты не была моей любовницей. Ты — моя женщина. Моя будущая жена.

Я замираю, не веря своим ушам. Свожу брови, заглядываю в его любимые глаза.

— Жена? — шепчу я, в полном недоумении.

Он улыбается — нежно, по-особенному.

— Да. Давай поженимся, Алина.

Я долго смотрю на него, обнимая за шею. Потом медленно поднимаю руку и почти невесомо провожу пальцами по его щеке, по знакомым чертам, ставшим родными, бесконечно любимыми. Он ловит мою ладонь, подносит к губам и целует.

— Ты против? — в его голосе звучит неуверенность, которую я никогда не слышала.

— Нет, — наконец выдыхаю я, и по сердцу растекается странное, горько-сладкое чувство. — Нет, я счастлива. Просто… я всегда мечтала о красивой свадьбе. И чтобы папа… — запинаюсь, — чтобы папа повёл меня к алтарю. Держал мою руку.

Я тут же жалею о сказанном. Его брови дрогнули, он тяжело вздыхает, и меня накрывает волна вины. Я тянусь к нему, прижимаюсь губами к его губам, требовательно, почти капризно.

— Прости, я не хотела, — шепчу после.

— Ничего, малыш, — он прижимает меня крепче, его губы касаются моего виска. — Ничего. Мы всё решим. Как-нибудь.