Глава 39

Утреннее солнце заливает кухню, наполненную запахом ванили и клубничного джема. Я готовлю панкейки — его любимые. Хотя он даже не знал, что любит их, пока не попробовал.

На мгновение кажется, что всё может быть просто и безоблачно. Но тут же из глубины поднимается лёгкая, но упрямая тошнота. Я опираюсь о столешницу, закрываю глаза и глубоко дышу. Нервы. Должно быть, нервы. Больше недели живу в состоянии вечного напряжения, неудивительно, что тело отвечает на затяжной стресс.

Слышу его шаги. Он подходит сзади, обнимает — его большие тёплые руки ложатся на мой живот. Губы касаются шеи, чуть ниже уха, и по телу бегут мурашки.

— Как сладко ты пахнешь, — его низкий, сонный голос действует лучше любого успокоительного.

Я улыбаюсь, переворачивая последний панкейк на сковороде. Откладываю силиконовую лопатку и поворачиваюсь к нему. Встаю на цыпочки, чтобы лучше видеть его лицо. Синяки под глазами сошли, ссадины зажили — остались лишь бледные следы, которые я знаю наизусть.

— А ты пахнешь сном, — шепчу и целую его.

Его ответный поцелуй сначала нежный, но в нём тут же просыпается знакомая, дикая нотка. Его руки крепче сжимают меня, прижимают к себе, и я чувствую, как всё его тело напрягается, а из груди вырывается тот самый, еле слышный утробный рык, который сводит меня с ума. В нём — вся его поднимающаяся страсть и любовь.

Плита. Нужно выключить плиту.

Я быстро протягиваю руку, поворачиваю ручку — и в тот же миг он подхватывает меня на руки. Я вскрикиваю от неожиданности и тут же обвиваю его талию ногами.

— Только не на столе, — успеваю прошептать. — Я его уже красиво сервировала.

Вано хрипло смеётся и без лишних слов направляется в спальню.

Он бросает меня на смятые простыни. Его вес, руки, губы — это всё, что сейчас существует. Мы раздеваемся быстро, без стеснения и нерешительности, как два человека, которые знают друг друга наизусть и вновь открывают заново. Это не просто секс. Это подтверждение нашей любви. Каждым прикосновением и стоном мы говорим друг другу: «Я здесь. Я твой, и я твоя. Мы вместе, несмотря ни на что».

Когда волна накатывает, смывая все мысли и тревоги, я кричу — и в этом крике вся моя любовь к нему, огромная, переполняющая, не помещающаяся внутри.

И как всегда, после, он целует мой живот — с нежностью и благодарностью. Потом прижимается к коже щекой, и я чувствую его дыхание. Запустив пальцы в его волосы, глажу их. Он переворачивается на спину и тянет меня за собой. Устроившись рядом, прижимаюсь к его боку, кладу голову на его плечо. Его рука лежит у меня на спине.

Мы лежим в тишине, слушая, как бьются наши сердца, постепенно возвращаясь к обычному ритму. И в этой тишине рождается решение, которое зрело во мне все эти дни.

— Сегодня суббота, — тихо говорю я. — Папа будет дома.

Он не отвечает — просто ждёт, глядя в потолок.

— Я хочу поехать к ним. Сделать первый шаг. Просто поговорить с ним. С глазу на глаз.

Вано поворачивает голову, его взгляд тяжёлый и серьёзный.

— Ты уверена? Он может…

— Знаю, — перебиваю. — Он может кричать. Может не пустить меня дальше порога. Может снова сказать что-то, от чего мне будет больно. Но прошло уже достаточно времени. Он должен был хоть немного отойти. И он должен выслушать меня.

Я кладу руку на его грудь и провожу пальцами по жёстким волосам.

— Я не могу больше просто ждать. Ждать, когда его боль утихнет сама собой. Я должна попытаться.

Он смотрит на меня долго, его глаза читают мою душу. Потом поднимает руку и проводит большим пальцем по моей щеке.

— Хочешь, я поеду с тобой?

— Нет, — мой ответ твёрд. — Я должна сделать это одна.

Он кивает — и всё понимает.

— Тогда поезжай, малыш, — говорит он тихо. — Но если что… сразу уходи. И возвращайся ко мне. Поняла?

— Поняла, — я провожу кончиком носа по его шее, вдыхая любимый запах, набираясь сил для самого трудного разговора в моей жизни.

Я стою в прихожей родного дома, прижавшись лбом к белой двери. Сердце колотится где-то в горле. Я слышу голоса мамы и папы. Они говорят на кухне, и я не могу заставить себя войти. Я подслушиваю. Как воришка.

— Костя, ну сколько можно? Ты ведёшь себя как большой, извини, обиженный ребёнок. Ну влюбилась Алина в Вано, ну выбрала она его. С этим уже ничего не сделаешь. Он хороший человек.

Голос папы — сплошной сгусток гнева и обиды:

— Хороший человек не совращает дочь друга и партнёра! А потом не прячется в кустах, носа не кажет в офисе!

— Ну так ты его чуть не убил, приставив дуло к виску! — в голосе мамы прорывается отчаяние. — Что ты теперь хочешь? Скажи мне честно! Ты хочешь потерять дочь? Окончательно?

Тишина. А потом тихий, сломанный звук:

— Нет.

— Тогда что?!

— Я не хочу видеть его рядом с ней! Если бы ты знала, Ира, сколько он баб перетрахал за эти десять лет своего вдовства!

— Фу, как грубо! — мама даже фыркает. — И что, ты считал, что ли?

— Ира!

— Что «Ира»? — восклицает мама. — Ты, Костя, последние восемнадцать лет просто святой, да? А напомнить тебе, как мы чуть не развелись, когда Алинке было четыре?

У меня перехватывает дыхание.

Что?

Перед глазами вспыхивают смутные картинки: папа, ночующий на диване, мама с красными глазами… Я всегда думала, что это потому, что папа храпит.

— Вот зачем ты сейчас это вспоминаешь? — папин голос становится опасным, низким.

— Знаешь почему, Костенька? Потому что я люблю тебя. Очень сильно. Но и дочь свою я люблю тоже! И я не могу вот так жить, зная, что она не может ко мне приехать, потому что ты обиделся! А теперь давай подумаем. Хорошо, у Вано была очень… — мама делает многозначительную паузу, — богатая личная жизнь. Но он был свободен. Скажем так, в «активном поиске». Но с женой-то он был до последнего, она умерла у него на руках. А вот ты, котёнок мой, был женат. И у тебя уже была маленькая дочка.

— Ириша, не заводи меня.

— А что, думал, я забыла секретаршу твою? Ту, которой я повыдёргивала патлы прямо у тебя в кабинете? Думал, я не помню, как ты умолял простить?

Я не могу больше это слушать. Толкаю дверь и вхожу в гостиную.

Они оба сидят за кухонным столом и резко оборачиваются. На лицах — шок, замешательство, ужас.

— Пап, — мой голос звучит чуждо и хрипло. — Это правда? Ты маме изменил?

Мама вскакивает:

— Алинка, нет, ты не должна была это слышать! Просто забудь!

— Нет! — я кричу, и в глазах темнеет от ярости и боли. — Я хочу знать! Папа, у тебя была любовница?

Вот почему ты сейчас молчишь и строишь из себя праведника? Ты же такой «правильный»! Ты же любишь маму!

Папа поднимается. Он выглядит разбитым, измученным.

— Я люблю её, — говорит он тихо, глядя куда-то мимо. — Очень люблю. То, что было… — папа вздыхает, — было очень давно. Это была ошибка. Наваждение. Глупость.

— И мама тебя простила? — я перевожу взгляд на маму. Она молча кивает, её глаза полны слёз. — И потом родились Тёма с Дашей?

В этот момент с лестницы сбегают мои младшие брат и сестра, привлечённые шумом.

— Алина! — радостно кричит Даша и бросается ко мне. Тёма останавливается, чувствуя напряжение.

— Я не понял, а что происходит?

— Алина, пожалуйста, не говори ничего, — умоляюще шепчет мама.

Но я уже не могу остановиться.

— Папа, если уж на то пошло, — я смотрю прямо на него, голос дрожит, — ты можешь меня выслушать? Ты можешь принять мой выбор? Если я люблю Вано?

— Какого Вано? — переспрашивает Даша, хмурясь. — Дядю Ваню?

— Это совсем другое, Алина! — папа хмурится, его лицо снова становится жёстким.

— Почему?! — почти кричу я. — Почему ты такой упрямый?! Почему?!

И в этот момент меня пронзает острая, режущая боль в самом низу живота. Как язык пламени, разрывающий меня изнутри. Я невольно вскрикиваю, хватаюсь за спинку стула и складываюсь пополам. В ушах — звон.

— Алина! — кричит мама.

— Дочка! — папа в ужасе берёт меня за руку.

И вдруг раздаётся испуганный крик Даши:

— Алина! У тебя кровь!

Я опускаю взгляд. По внутренней стороне бедра ползёт горячая алая змейка. Поднимаю глаза — и вижу выражения лиц родителей.

До меня доходит, что случилась катастрофа.