Глава 40

Вано

Автоматические двери больницы раздвигаются с тихим шипением, и я врываюсь внутрь, едва не снося с ног санитара с пустой каталкой. Я не люблю больницы, не переношу их запах. Он навсегда врезался в память с тех пор, как я каждый день приезжал в больницу к Кире.

«Третий этаж, гинекология, поверни направо», — выдавила мне Ирина в трубку дрожащим голосом, прежде чем я бросил телефон и помчался сюда, не помня себя.

Я перепрыгиваю через две ступеньки лестницы, не в силах ждать лифт. Сердце колотится, в висках стучит: «Алина, Алина, Алина. Девочка моя».

Третий этаж. Направо. Длинный, бесконечный коридор, освещённый холодными люминесцентными лампами. И они: Костя и Ира. Она сидит на пластиковом стуле и говорит по телефону с детьми, сообщает, что новостей пока нет.

Костя стоит, прислонившись спиной к стене, скрестив руки на груди. Его голова опущена, но в каждой мышце — каменное напряжение.

— Ира? — мой голос звучит хрипло, я задыхаюсь.

Я делаю шаг к ним, но Костя резко поднимает голову. Его глаза, налитые кровью и ненавистью, прожигают меня насквозь. Он смотрит не на меня, а на жену:

— Когда ты успела ему сообщить? — спрашивает он Ирину. — Зачем?

— Костя, ради Бога, успокойся, — умоляюще говорит она, её лицо искажено горем и усталостью.

Но что-то во мне обрывается. Все эти недели тихого напряжения, слёз Алины, её тоски по отцу, который вёл себя как упрямый козёл… всё это выплёскивается наружу с такой силой, что я сам себя не узнаю.

Я делаю два резких шага и с размаху толкаю его в грудь, прижимая к стене. Он не ожидал, ахнул, его глаза округлились от шока.

— Тебе не надоело?! — рычу я ему прямо в лицо, чувствуя, как трясутся мои собственные руки. — Я понял твой гнев тогда! Понял! Но не пора ли тебе успокоиться?! Она места себе не находила все эти дни! Плакала! Потому что ты, мать твою, не хотел с ней разговаривать!

— Вано! Костя! Оба успокойтесь! Вы в больнице! — Ирина вскакивает, вставая между нами. Её голос дрожит от слёз и ярости.

Я отхожу от Кости на шаг, пытаясь перевести дух. Лёгкие горят. Костя, оправившись, смотрит на меня с таким немым бешенством, что, кажется, вот-вот кинется в ответ. Но он лишь с силой проводит рукой по лицу.

Я поворачиваюсь к Ирине. Вдруг вся ярость уходит, сменяясь леденящим душу страхом.

— Ира, — говорю я с мольбой в голосе. — Что с Алиной?

Она смотрит на меня, и в её глазах — бездонная горечь. Ирина качает головой, и по её щекам катятся слёзы.

— Внематочная… — она заглатывает воздух, пытаясь говорить ровно. — Внематочная беременность. Разрыв трубы. Внутреннее кровотечение. Её забрали на экстренную операцию.

Смысл её слов доходит до меня через несколько секунд. Звук пропадает. Я слышу только оглушительный гул в ушах.

Мы даже не знали. Мы не успели узнать. Мы только утром строили планы. А в ней уже умирала наша, даже не успевшая начаться, новая жизнь.

Я отступаю к стене, ровно туда, где только что стоял Костя. Прислоняюсь к холодному бетону затылком и закрываю глаза. Из груди вырывается сдавленный, бессильный звук. Руки бессильно повисают вдоль тела.

Мы стояли втроём в этом проклятом коридоре — её отец, её мать и я. Разъединённые обидой и гневом. И объединённые страхом за Алину.

Время растянулось. Костя обнимает Ирину. Она тихо плачет, уткнувшись лицом в его плечо, а он молча гладит её по спине. Его пустой взгляд устремлён в одну точку на полу. Все обиды, вся злость смыты.

Дверь в конце коридора, наконец, открывается, и из неё выходит женщина в синей хирургической форме. Её лицо серьёзное, уставшее, но без трагической маски. И это мгновенно приводит в чувство.

Она подходит к нам. Ирина отрывается от Кости, вытирая слёзы ладонями.

— Родственники Алины Измайловой?

— Да, — это вырывается у нас почти хором. Мы с Костей одновременно шагаем вперёд.

— Мы — родители, — представляется Костя.

— Я — отец ребёнка, — добавляю.

Врач переводит взгляд с него на меня.

— Операция прошла успешно. Кровотечение остановлено, угрозы для жизни нет.

Я едва удержался на ногах, схватившись за стену. Самое главное — она жива.

— Но, — хирург делает небольшую паузу, и я снова напрягаюсь, — беременность была внематочной. При разрыве произошло массивное кровотечение в брюшную полость. Нам пришлось удалить трубу для остановки кровотечения и предотвращения дальнейших осложнений.

Ирина снова всхлипывает, закрыв лицо руками. Костя обнимает её крепче. А я заставляю себя выпрямиться. Сейчас нужны не эмоции, а ясность.

— Скажите, пожалуйста, как она себя чувствует? Когда она придёт в себя? — мой голос звучит удивительно ровно.

— Сейчас она в реанимации. Когда она очнётся, её переведут в обычную палату. Навестить её можно будет уже завтра, я думаю.

— Спасибо вам. Большое спасибо за то, что спасли её.

Врач кивает, ещё раз окидывает нас сочувствующим взглядом и уходит. Ирина, всё ещё плача, шепчет:

— Бедная моя девочка… Как же она…

Костя молча смотрит в пол, а потом вдруг поднимает на меня взгляд. И в этот раз в его глазах нет ни ненависти, ни гнева. Там властвует та же пустота и боль, что и у меня.