Глава 41

Алина

Сначала нет ни мыслей, ни ощущений. Есть только тяжесть, заполняющая каждую клеточку. Я плыву в ней, как в тумане, и единственная ниточка, связывающая меня с реальностью, — это прикосновение. Чьё-то прикосновение к моей руке. Большой палец медленно, ритмично проводит по моей коже, от запястья к ладони и обратно. Оно такое… знакомое. Такое родное. Его ни с чем не спутать. Твёрдые и тёплые подушечки пальцев, лёгкая шероховатость кожи, та особая нежность, которую он хранит только для меня. От одного этого прикосновения сердце сжимается в груди, сначала от боли, а потом — от щемящего, горького утешения.

Я медленно открываю глаза. Свет режет, заставляя щуриться. Очертания постепенно проступают из белой дымки: потолок, капельница у кровати и… он.

Вано. Сидит рядом, склонившись ко мне. Его лицо бледное, осунувшееся, с синяками под глазами. Но его взгляд полон такой бездонной любви и боли, что у меня снова перехватывает дыхание.

Он видит, что я смотрю на него, и его ладонь перемещается с моей руки на щёку. Он гладит её, его большой палец осторожно проводит под моим глазом.

Я пытаюсь улыбнуться, но губы не слушаются. Вместо этого из горла вырывается хриплый шёпот:

— Мы потеряли его, да?

Он не говорит ни слова. Просто смотрит мне в глаза и медленно, тяжело кивает. Одного этого движения достаточно, чтобы плотина внутри прорвалась. Горячие, солёные слёзы тут же заливают лицо. Я не могу их сдержать. Они текут сами, беззвучно, смывая остатки сна и надежды.

Я опускаю руку, кладу ладонь на живот. Там, где должна была зарождаться новая жизнь, теперь только пустота и тупая, ноющая боль под повязкой.

— Я не знала, — всхлипываю я, чувствуя, как подкатывает тошнота от горя и несправедливости. — Я даже не почувствовала, что что-то не так. Почему? Почему мы его потеряли?

Его лицо полно сострадания. Ему так же больно, как мне. Вижу, как Вано сжимает челюсть, пытаясь сохранить самообладание ради меня.

— Малыш, — его голос хриплый, пробивающийся сквозь ком в горле. — У него, к сожалению, не было шансов. Так бывает.

— Но мы так хотели его, — шепчу я, и голос срывается на надрывном рыдании. — Мы так хотели. Почему? Просто скажи мне, почему?

Он не отвечает. Потому что нет ответа. Вместо этого он наклоняется ко мне. Сначала его губы касаются моих век, собирая солёные капли слёз. Потом — моих щёк. Он пьёт моё горе, пытаясь забрать его себе. Его рука сжимает мою, говоря мне, что его любовь здесь, со мной, и что мы переживём это.

И я цепляюсь за это прикосновение, как за единственный якорь в бушующем море отчаяния. Потому что знаю — пока он со мной, я не утону. Даже с этой пустотой внутри. Даже с этой болью, которая, я знаю, теперь останется со мной навсегда.

Тишину в палате нарушает мягкий стук в дверь. Входит врач, та самая, что говорила со мной перед операцией.

— Ну как самочувствие, Алина? — спрашивает она, подходя к кровати.

— Тяжело, — честно выдыхаю я. — И внутри всё болит.

Врач кивает, как будто ожидает этого. Она бегло осматривает меня.

— Операция прошла хорошо. Но, — она делает небольшую паузу, глядя на меня прямо, — как я уже говорила вашим родным, нам пришлось удалить одну маточную трубу. Разрыв был серьёзным, другого выхода не было.

Эти слова снова больно бьют по мне. Но во мне тут же вспыхивает новый, острый страх.

— А я смогу ещё? — мой голос дрожит. — Когда-нибудь… забеременеть?

Врач улыбается, и в её улыбке — настоящее, не поддельное ободрение.

— Конечно, сможете. У вас есть вторая труба. Она вполне справится со своей работой. Многие женщины с одной трубой благополучно рожают здоровых детей. Но сейчас ваша главная задача — восстановиться. И физически, и морально. Дайте себе время. Потом, когда полностью окрепнете, можете планировать. Не переживайте, всё у вас будет хорошо.

Она еще раз ободряюще улыбается мне и Вано и выходит из палаты. Дверь закрывается, и мы снова остаёмся одни. Я смотрю на Вано.

— Мама с папой здесь?

— Должны приехать с минуты на минуту.

— Ты видел их вчера? — осторожно спрашиваю я. — Всё было нормально?

Он качает головой, и в его глазах мелькает тень вчерашней бури. — Это последнее, о чём тебе стоит переживать сейчас, малыш. Мы всё как-нибудь решим.

Но я знаю, что не решим. Не так просто. Эта пропасть между нами теперь не только из-за нашей любви, но и из-за этой потери, которая больно ударила по всем. Я смотрю на него — такого сильного и такого беззащитного в своём молчаливом горе. На его руку, всё ещё сжимающую мою.

— Вано, — зову я тихо.

— Да, малыш?

Я собираю все свои силы, чтобы сказать это чётко, чтобы он не просто услышал, а почувствовал. — Я не откажусь от тебя. Никогда.

Он замирает на секунду, а потом его лицо озаряет медленная, усталая, но самая настоящая улыбка. Он подносит мою кисть к своим губам и крепко целует её.

— Я знаю, малыш, — шепчет он. — Я тоже.

В его словах — моё утешение, вера, магия, способная исцелить мою душу. В них та самая сила и правда о том, что что бы ни случилось, мы будем теперь держаться друг друга.