Глава 42

Вано не уходит. Он сидит рядом, его рука лежит на моей, и это единственное, что не даёт мне снова окунуться в болезненные мысли о выкидыше. Я закрываю глаза, его присутствие и голос успокаивают, я чувствую себя защищённой.

Я слышу, как дверь в палату снова открывается, голос мамы, её всхлип и папин тяжёлый вздох. Открываю глаза и вижу их — моих любимых, самых дорогих. В сердце больше нет обиды.

Перевожу взгляд с мамы на папу. На нём лица нет, он будто постарел и осунулся за последние дни. Папа делает два шага, его взгляд прикован ко мне, когда он садится на стул рядом.

— Дочка, — его большие, сильные руки хватают мою свободную ладонь, и он прижимает её ко лбу. Его плечи трясутся. — Прости меня… прости, глупого, упрямого старика… Я чуть не потерял тебя.

Я не могу говорить. Я просто сжимаю его пальцы, чувствуя, как по моим щекам снова текут слёзы. И это слёзы облегчения от того, что он здесь, что он снова мой папа.

Вано тихо встаёт, давая нам время побыть вместе.

— Я подожду за дверью, — говорит он мягко.

Но мама, стоящая чуть поодаль, качает головой. Её голос дрожит, но звучит твёрдо:

— Нет, Вано, останься. Пожалуйста.

Папа медленно поднимает голову. Его глаза красные, виноватые. Он смотрит на Вано, и в его взгляде уже нет ни ярости, ни ненависти. Только усталость и смирение.

— Мы… — папа начинает и снова останавливается, проводя рукой по лицу. — Мы с Ирой всё обсудили, — он переводит взгляд на меня, и его глаза наполняются такой бесконечной любовью, что меня уносит в беззаботные времена до нашего признания. — Ты наш ребёнок. И мы любим тебя больше жизни. Мы не хотим терять тебя. И если твой выбор, твой мужчина — это Вано… — он делает глубокий вдох, будто поднимая неподъёмный груз, — то мы принимаем это. Мы не будем вам больше мешать.

Сердце встаёт на паузу, а потом начинает биться с новой силой. Я сжимаю руку Вано, которая снова нашла мою, и смотрю на него. В его глазах я вижу то же потрясение, ту же зародившуюся надежду. Я смотрю на него с обожанием, с благодарностью за всё, через что он прошёл ради нас.

И тут Вано, воспользовавшись ситуацией, говорит то, к чему родители явно не были готовы:

— Тогда, раз уж мы все здесь… — он делает небольшой шаг вперёд, не отпуская моей руки, и смотрит прямо на папу, — я хочу спросить у вас официально. Ирина, Костя, прошу у вас руки вашей дочери. Я люблю Алину. Я сделаю её счастливой.

Тишина. Папа закрывает глаза. На его лице — борьба. Он проиграл эту войну, и он знает это.

Отец снова открывает глаза и смотрит на меня. Видит моё сияющее, полное надежды лицо. Видит мои пальцы, вцепившиеся в руку Вано, как в спасательный круг.

Он тяжело вздыхает, и в этом вздохе — конец тридцатилетней дружбы и начало чего-то нового, но ещё неясного.

— Да, — выдыхает он.

Но это не радостное «да», а «да», больше похожее на принятие неизбежного. «Да» отца, отпускающего свою дочь, свою маленькую девочку, какой меня до сих пор видит папа.

— Женитесь.

Вано кивает, его лицо серьёзно. Он отпускает мою руку, подходит к папе и протягивает ему руку.

Я замираю, глядя на них. Два самых сильных и любимых мужчины в моей жизни. Один дал мне жизнь, другой стал ею. Они стоят друг напротив друга, разделённые обидой и непониманием, но сейчас их соединяю я — их общая любовь.

Папа смотрит на протянутую руку. Секунда, другая… и он поднимает свою. Их руки смыкаются в крепком, молчаливом рукопожатии. Это похоже на перемирие и договор. Договор о том, что отныне они будут на одной стороне. Ради меня.

Мама подходит ко мне, обнимает, прижимает мою голову к своему животу и целует в макушку.

— Девочка моя, теперь всё будет хорошо. Всё будет хорошо и даже ещё лучше.

Мама всегда так говорит, когда мы переживаем из-за того, что что-то не получается или идёт не так, как нам хочется. Эти слова всегда действовали на меня ободряюще и дарили надежду.

Чуть отстранившись, я посмотрела на маму снизу вверх, и она улыбнулась мне.

— Спасибо, мам.

Впервые за дни, казавшиеся мне вечностью, тяжёлый камень падает с души. Боль никуда не ушла, пустота внутри всё ещё ноет. Но теперь я знаю — мы прорвались через самое страшное, и у нас с Вано есть будущее.