Глава 57

В прошлый раз в аэропорту я была с Ромой. Он вел меня сильной рукой, как будто сам летал не пару раз, а ежедневно. Что бы он ни делал, за что бы ни брался, в нем была эта внутренняя сила, уверенность в правильности каждого своего шага. Но, как и каждый человек, он имел две слабости. Меня и хирургию.

Сегодня же я здесь была одна, стояла как потерянный ребенок, обтекаемая со всех сторон целой вереницей людей. Они спешили на свой самолет или с самолета, жили своей жизнью, меня почти не замечая. Не замечая, как меня трясет от страха. Мне казалось, что этот мост, даже тот хлипкий мост, рассыпался. И я стою на самом краю пропасти, а подо мной бездна.

Что там? Правилен ли тот путь, который я выбрала? Почему у меня нет той уверенности в каждом своем поступке, почему, действуя по жизни, я всегда на кого-то оглядываюсь?

Сначала отец, потом Веселов, потом Рома, потом Афанасьев. И снова Рома. Ведь он, по сути, принял решение за меня.

«Если ты не попробуешь, ты меня возненавидишь. Не сейчас, но потом у нас будет семья, и клетка закроется. Счастлива ли ты будешь в ней?»

И самое ужасное, что я знала: буду. Буду, черт возьми. Потому что я была счастлива просто оттого, что в этом мире есть человек, который испытывает ко мне те же чувства, что и я. Оттого, что любима и люблю.

Когда-то давным-давно я мечтала стать великой, покорить мир своим талантом, а потом появился Сладенький и разрушил мою личность, забрался внутрь, как зараза, и растоптал некогда главные мечты.

И он ведь не виноват. Его эгоизм и жестокость даже не давали намека, что его можно полюбить с той же силой страсти, что и балет. Я сама. Я сама сделала это с собой.

Но надо попробовать. Просто сесть в этот чертов самолет и попробовать, наконец, перестать быть зависимой от мужчин.

Разве не в самореализации предназначение женщины? Помимо выведения потомства.

Поэтому, решив, что даже Рома мне не указ, я направилась прямиком к месту посадки.

И только сделала шаг, как столкнулась с худой темноволосой девушкой.

Она уже хотела разразиться бранью, но ей помешал мой крик:

— Катя?

Я не видела подругу по клубу две недели, полностью уверенная, что теперь она счастлива с Максом и скоро у них свадьба. Но рядом стоял не Макс.

Это был грозного вида темноволосый мужчина. Казалось, твердые губы никогда не знали ни улыбки, ни даже усмешки.

— Аня, вот те на! А ты куда собралась? А. Лондон!

— Это ты куда собралась? А как же… — я хотела сказать «Максим», но она сделала большие глаза и, натянуто улыбнувшись своему провожатому, увлекла меня в сторону.

— С Максом все.

— Почему?! — удивилась я.

— Он без шиша в кармане. А в его квартире разве что коту жить. А этот… — она кивнула на мужчину, казалось потерявшему интерес не только к Кате, но и к жизни вообще. — Этот при деньгах. Скатаюсь с ним на пару недель и заживу припеваючи. Потом, может, и к Максу вернусь.

Она говорила с той циничностью, присущей разве что видавшим виды проституткам. Так же порой разговаривала и Губанова. Меня поразило, с какой легкостью Катя оставила любимого и дочь ради денег. Я, не привыкшая молчать, ей все высказала.

— Не надо меня судить, — тут же ощетинилась Катя и скрестила руки с дорогущим маникюром на пышной груди. — Сама-то что? Я слышала про Лондон. Все тебя хвалят в клубе. Да и правильно. Зачем тебе какой-то московский доктор, когда тебя ждет мировая слава?

— Все не так, — сразу напряглась я, слыша в обидных словах те же нотки, что и в недоверии к «долго и счастливо» у Ромы. — Я всегда буду его любить, какой бы известности я ни добилась.

— Ну-ну. Поговорим об этом, когда ты будешь гастролировать по всему миру. А он будет пялить какую-нибудь медсестру в ординаторской.

Рука мгновенно на это поднялась и хлестко встретилась с щекой Кати.

— Ох, — я и сама не ожидала подобной реакции. — Прости, просто…

Катя прижала ладонь к растекавшемуся пятну на щеке и как-то резко сникла, но в глазах вместо цинизма появилась злоба.

— Что? Тяжело, когда кто-то озвучивает твои мысли? Забудь о нем. В мире людям всегда дан выбор. Либо счастье семейной жизни, либо гениальность и талант. Нельзя иметь все, дорогуша, поняла? Почитай историю. Не один гений не был счастлив в любви.

Она ушла, гордо вскинув подбородок, оставив меня стоять посреди собственных зыбучих песков мыслей и паники. Воздуха не хватало сделать элементарный вдох. В мозгу не было кислорода, и я не могла собрать мысли в кучу.

Нет. Нет. Нет. Это просто работа. Я просто буду балериной, и Рома будет…

А что будет Рома? Он разве не мужчина? Разве хватит вашей страсти на отношения на расстоянии?

Циничность собственных рассуждений испугала меня, и я рванула в ближайший туалет умыть разгоряченное лицо. Прохладная вода немного освежила кожу, но в мыслях продолжался хаос.

Из зеркала на меня смотрела бледная девушка с, казалось, огромными синими глазами и часто дышала через рот.

Если он мне изменит, он мне не нужен. Ведь так? Я доверяю Роме. Он не предаст меня. Год, два, пять лет.

А дальше? А сама ты не польстишься на постоянного партнера по танцам, а не захочется ли тебе простой мужской ласки, как Роме захочется женской?

В расставании не будет вашей вины. Так сложится жизнь.

Разговор сам с собой походил на шизофрению, но иначе было не понять. Что я делаю? Для чего и кого я существую? Балет — это прекрасно, но сделал ли он меня счастливой настолько, насколько Рома?

А испытывала ли я, танцуя на сцене, всю гамму чувств, как с любимым? А ненавидела ли я так же, играя на сцене? И суть не в том, чтобы отказаться от сцены. Танцевать я могу и здесь — в Москве.

Суть в том, а зачем мне гениальность, если рядом не будет его.

И когда последняя мысль птицей долетела до края сознания, обогнув его несколько раз, я смогла, наконец, вдохнуть полной грудью.

Тиски, сжимавшие грудь, ослабли, а на лице появилась слабая улыбка.

Как все просто!

Мне не нужна сцена без Ромы, так же как и ему перестала быть нужна медицина без меня. Мы стали неотъемлемой частью профессий друг друга. Мы стали неотъемлемой частью друг друга. Мы единое целое и без своей половинки просто чахнем.

Надо сказать это Роме, а лучше куда-нибудь записать. Срочно!

Я подхватила свою сумку и бросилась из туалета.

Там меня встретила девушка в форменной одежде «Аэрофлота», и тут я услышала, как меня вызывают на посадку.

Но я давно взлетела, осталось рассказать это своему постоянному попутчику.

Такси быстро довезло меня сначала до ресторана, где мы обычно заказываем стейки с салатом, а потом и в больницу. Маму с Лелей выписали еще вчера, так что, договорившись с медсестрой, я сразу пробралась в ординаторскую.

У меня завибрировал телефон. Значит, Рома закончил операцию и звонит мне выяснить, села ли я в самолет. Не стала брать трубку, лучше вживую.

Ух, он, наверное, будет ругаться на мое далеко не опрометчивое решение. Оно не было вынесено под влиянием момента. Я взвесила все за и против.

Я быстро стянула с себя ботинки, джинсы, водолазку и надела выданный медсестрой халат. Я уже играла с Ромой в эту игру, когда убеждала его пойти на мой спектакль, теперь же мне предстояло убедить его, что без любви искусство мне не нужно. Без Ромы мне не нужен балет.

За дверью послышались шаги, и я разом напряглась, сведя коленки от страха и чувственного волнения. Словно мы не виделись с Ромой с утра и он не ласкал мою грудь языком, овладевая мной у двери в прихожей.

Передвигаюсь на край дивана, держа спину прямо, и дрожу, когда дверь открывается и заходит взмыленный Рома, хмурясь и смотря в телефон.

— Да чего ты трубку не берешь…

— Не люблю телефонные разговоры, — привлекла я внимание, и Рома резко поднял голову, так что операционная шапочка слетела.

Он стоял как пораженный громом, а я не могла на него насмотреться. Именно в такого Рому я влюбилась, лежа на операционном столе. Его руки, вырезая мне когда-то аппендикс, проникли в самую душу и вырвали сердце. Оно давно принадлежало ему.

— Ты… больная… — прохрипел Рома, поджимая губы.

— Я подумала, ты проголодался, — улыбнулась я невинной улыбкой и кивнула на контейнер с едой. — Раздеться?.. То есть достать тебе покушать?

Я не успела и притронуться к горячему стейку, как вдруг щелкнул замок в двери, а Рома в несколько шагов настиг меня и набросился на губы. С какой-то звериной одержимостью.

И это было прекрасно, потому что такое ощущение, что раньше он специально сдерживался, заперев себя в добровольную клетку, а теперь вырвал с корнями прутья и приступил к поеданию дичи.

Он долго гладил мне руки, лицо, губы, срывая с них влажные, соленые поцелуи. Рома прижимал меня к дивану, упираясь членом, и что-то шептал. Но стоило моим руками в порыве страсти дернуть его за волосы, крышу ему снесло окончательно.

Руки сорвали хлипкие пуговицы халата, распахивая его в стороны, до боли натянули резинку трусов. Треск ткани, как предвещающий гонг, ударил по мозгам. Сейчас. Сейчас он будет во мне, будет любить меня.

— Рома… — только и могла выдыхать я, успевая делать глотки воздуха между глубокими, настойчивыми поцелуями.

Он в одно движение раздвинул мне ноги, а уже в следующее толкнулся внутрь моего тела, заставляя выгнуться дугой и вскрикнуть от неожиданности.

Никаких больше прелюдий, никаких нежностей. Рома брал меня, словно доказывая сам себе, что я настоящая, что я не исчезну, как иллюзия. Брал снова и снова, двигаясь резко, остервенело, словно в жестком ритме танго. Часто порыкивал мне в губы или грудь, которую лизал с таким упоением.

— О, Ром-а-а. Люблю тебя, — шипела я, когда член проникал особенно глубоко.

— Дура, какая же ты дура, — рвал он мои чувства на части мощными толчками. — Люблю. Люблю.

Закинула ему ноги на плечи, меняя угол проникновения, и просто отдалась этому всепоглощающему безумию. Рома прикусил мне сосок, пальцами сжав попку, и вдалбливал в диван, рыча, как зверь, чуть не потерявший свою добычу.

Наслаждение во мне взорвалось внезапно, я хотела крикнуть, но издала лишь мычание, когда Рома зажал мне рот рукой, продолжая двигаться внутри, а вскоре каменеть. Он излился с рваным стоном, пока мое тело отходило от разрядки.

— Не знаю, что ты там придумала в своей головке, — часто дыша, говорил Рома, ощупывая мое лицо рукой. — Да мне, собственно, и насрать. Но теперь я тебя не отпущу. Я давал тебе шанс.

— Я тебе за него благодарна, — улыбнулась я, поцеловав мужскую крупную ладонь. — Но я не хочу улетать. Закрой клетку, Рома, только войди в нее вместе со мной.

— Я уже давно в этой клетке, — как-то обреченно сказал он, и я даже нахмурилась, но он стер это выражение поцелуем. — Я люблю тебя.

— А я тебя, — шепнула я в ответ и скосила глаза на столик с едой. — Может, покушаем? Я столько думала, что проголодалась.

Рома усмехнулся и проворчал, поднимаясь с моего тела:

— Тебе бы только поесть.