Глава 38
Королевские гулянья обещали затянуться ещё на неделю. Люди веселились напропалую, по ночам город гудел от песен и сверкал огнями, и замковая стража нет-нет да отправлялась усмирять каких-нибудь особо буйных гуляк, которые слишком уж рьяно праздновали вторую свадьбу своего короля. Знатные господа не отставали от обычных горожан, и я с некоторым удивлением и большим удовольствием отмечала, что большинство радуется тому, что Снёбьерн снова женился. Собственно, кроме принцев и Кайсы никто не говорил мне, что прежняя королева была лучше, и что лучше бы король так и продолжал оплакивать её смерть.
Что касается меня, я ощущала некоторые угрызения совести оттого, что была так невероятно, почти бессовестно счастлива. Бирла не показывалась, отсиживаясь в своей комнате, и я была этому рада. Раз или два до меня долетала болтовня слуг, что «заморская принцесса совсем замучила Лейва», но и тут я не стала вникать в подробности. Если Бирла нашла себе новую игрушку – пусть играет. Игрушка там такая, что палец ей в рот не клади – откусит руку до самого плеча.
У меня были другие дела, и почти не было забот. Мы с мужем не разлучались, и ночевать я предпочитала в его спальне, отговариваясь тем, что моя комната ещё не совсем готова. Пока днём замок отдыхал от бурного ночного празднования, Снёбьерн катал меня в санях, показывая город, рассказывал историю замка Достань-до-звёзд и под огромным секретом показал мне потайные ходы, ведущие прямиком в Железный лес, раскинувшийся за городом.
Конечно, потайные ходы здесь были не такие разветвленные, как в замке моего отца. У нас они нужны были, чтобы подглядывать и подслушивать, а в замке моего мужа потайные ходы были средством, чтобы быстро и незаметно покинуть город, подглядывать за слугами и гостями короли Утгарда явно считали ниже своего достоинства.
Ещё муж начал обучать меня магии. Это были не те уроки, которыми меня мучили с детства – никакой зубрёжки заклинаний, никакого многократного повторения. Снёбьерн учил меня легко, словно наигрывал на арфе. Получилось – хорошо, не получилось – забудь и не переживай, получится завтра. Самое главное, что чаще всего получалось. А когда что-то не выходило, Снёбьерн через какое-то время напоминал об этом и советовал что-то смешное, вроде «попробуй потянуть окончания слов» или «взвизгни, прежде чем начинаешь читать заклинание, чтобы разогреть голосовые связки». Вибрирующий визг, действительно, помогал, хотя всякий раз мой муж хохотал от души, да ещё иногда и подхрюкивал, ласково называя меня поросёночком.
От него я узнала, что в Утгарде женщины чаще всего практикуют гальдр именно пением. Местные называли это кюльнингом. По легенде эти магические песнопения придумала инеистая великанша Наина, которая тысячи лет назад пасла овец на горных лугах. Она-то первая и поняла, что мужчинам легче кричать, а вот женщине – петь на высоких тонах.
Я с интересом слушала рассказы мужа о его стране, городе, истории его земли. Порой мне казалось, что всё это уже было в моей душе – эти мрачноватые легенды о великанах, пронзительные колдовские песнопения… Жизнь в Утгарде была проста и сурова, и люди были под стать, но именно это мне в них и нравилось. Нравилось всё больше и больше.
Наконец-то я натянула на большую арфу серебряные струны, и перед сном играла Снёбьерну песни моей родины и мелодии, что сочинила сама. Ему нравилась моя музыка. Он всегда слушал так, словно моя арфа была откровением небес. Однажды я даже заметила слёзы в его глазах.
- Тебя так растрогала мелодия или моё мастерство? – пошутила я, целуя его в веки, и ощущая губами влагу на ресницах.
- И то и другое, - признался он и попросил: - Сыграй мне ещё раз ту мелодию, что играла на смотринах? Как она называется?
- «Снежинки тают в ладонях». Я сама её придумала, - сказала я и задумалась.
- Почему такое название? – ласково окликнул меня Снёбьерн.
- Мне было лет двенадцать, - рассказала я, - однажды зимой поймала в ладонь несколько снежинок. Мне хотелось их рассмотреть, но они сразу таяли. Такие красивые, лучистые, словно из самого светлого серебра и алмазной пыли, но такие недолговечные.
- Очень поэтично, - подсказал Снёбьерн.
- Очень – согласилась я. – Но тогда я подумала ещё вот о чём… Я подумала, что человеческая жизнь – она как снежинки. Красивая, яркая, но так быстро тает…
- Какие глубокие мысли для юной девушки, которой полагается лишь радоваться жизни и не думать о смерти, - заметил мой муж. – Но снежинки тают, а человеческая жизнь не исчезает бесследно. Человек продолжает жить в своих детях, внуках, в своих делах, которые вплетаются в судьбу мира, как нити. Наши судьбы тоже вплетены в жизнь этого мира. Твои – золотые, мои – серебряные…
Он произнес эти слова, и я поняла, что именно это и хотела услышать. Он и успокоил меня, и обнадёжил. Совсем как… Вилфред. Наставник тоже умел угадать моё настроение, сказать правильные слова. Но Вилфред был почти мальчишкой, теперь я и это понимала. Умный, чуткий парень, только и всего. Сейчас многие его суждения казались мне поверхностными. Красивые слова да и только. А у Снёбьерна была мудрость зрелого человека. У него получалось тоньше, проникновеннее и… и совершенно созвучно моим мыслям.
Он будто читал у меня в душе, как в книге. И целовал так, будто касался души, а не губ. Но кроме поцелуев было ещё кое-что, и вовсе не так невинно, как нежные поцелуи. После ночей с мужем я полдня ходила ошалелая, и стоило ему лишь бросить взгляд в мою сторону, как у меня всё внутри сжималось, и сердце принималось прыгать, как овечка на выпасе у великанши Наины.
Снёбьерн казался мне идеалом мужчины. Ожившим рыцарем из старинных романов. И в то же время я не чувствовала в нём притворства, неискренности, он был таким на самом деле – сердце говорило мне об этом. И с каждым днём, с каждым часом, с каждой минутой я привязывалась к мужу всё сильнее, всё крепче. Золотые и серебряные нити судьбы свились и связали нас крепкими узлами на всю жизнь. По крайней мере, мне хотелось верить, что так и будет.
Ещё больше я полюбила мужа, когда через пару дней ко мне подошла Кайса. Всё это время я не видела её, будто нянька принцев пряталась от меня, а тут она явно поджидала меня в коридоре, выгадывая момент, чтобы поговорить наедине. Губы её дрожали, она упорно смотрела под ноги, а не на меня, и явно волновалась.
Я не стала спрашивать, что ей надо. Сама подошла – пусть сама и говорит. Наверняка, опять я что-то сделала не так, как сделала бы Мёлдхеда, и нянька посчитала, что я обязательно должна об этом знать.
- Вы спасли Эйвинда в море, - произнесла Кайса с таким трудом, будто ей к языку привязали наковальню. - Он… он не умеет плавать, и то что вы прыгнули…Прыгнули за ним… - она замолчала и вдруг шмыгнула носом.
Получилось жалко, нянька откровенно страдала, но продолжала стоять передо мной, опустив голову.
- Это вам Эйвинд сказал? – спросила я.
- Нет, его величество, - ответила она глухо. – Вернее, сначала его величество, потом его высочество подтвердил. Я… я прошу у вас прощения, ваше величество. Вы… вы поступили очень смело и великодушно.
Значит, вот о каком сыре говорил мой муж с этой женщиной. Я одновременно почувствовала и нежность и досаду. Хорошо, что Снёбьерн позаботился обо мне, но получалось, что сама я не могу о себе позаботиться. Хотя… расскажи я Кайсе о своей героической попытке спасти младшего принца, она бы не поверила. А вот Снёбьерну и Эйвинду поверила.
- Надеюсь, после этого вы поверите, что я не желаю зла принцам, - сказала я няньке. – Клятву о престолонаследии потребовала моя мать. И её трудно упрекнуть в том, что она позаботилась о судьбе своего ребёнка. Но я никогда не хотела отбирать корону и власть у Эйнара. Что думает по этому поводу мой муж, лучше спросите у него самого.
- Вы так великодушны. – пробормотала Кайса, и было видно, что каждое слово даётся ей с неимоверным трудом.
Я ей не нравилась. Совершенно очевидно, что не нравилась. Но тем не менее, она пришла, попросила прощения…
- Забудем об этом, - сказала я ей. – Если у вас получится, конечно. Что касается меня, то я никогда не злилась на вас. Попробуем сохранить хотя бы подобие мира. Всё-таки живём под одной крышей, - и я пошла дальше, не слушая бормотания няньки.
В тот вечер я дожидалась мужа в спальне с огромным нетерпением. Едва он вошёл, я бросилась ему на шею и выпалила:
- Коричневый сыр, говоришь? Снё! Не надо считать меня несмышлёной девчонкой! Я – твоя жена!..
- Ты – моя жена, в этом нет никаких сомнений, - сказал он, обнимая меня за талию. – Только что пришли вести с северных границ. Там пропала девушка. А неподалёку видели огромного чёрного ворона.
Я сразу позабыла о Кайсе и о сыре, и вцепилась в мужа уже не любовными объятиями.
- Снова тот колдун? Думаешь, снова он, Снё? Жив и перебрался сюда?
- Пока ничего не могу сказать наверняка, - муж поцеловал меня в лоб и добавил: - Мне надо съездить, разобраться, что случилось.
- Когда мы едем? – тут же спросила я.
- Поеду я, - медленно произнёс он, погладив меня по голове. – Ты будешь ждать меня здесь. Эйнара я назначил наместником в городе, ты остаёшься главной в замке. Я постараюсь вернуться быстро. Дня через два. Может, через три.
- И не подумаю оставаться! – возмутилась я. – Поедем вместе! И вместе разберёмся…
- Ты останешься, - повторил он мягко, но непреклонно. – Начинаются самые сильные холода. Они всегда выпадают на перелом зимы. Не всякая женщина выдержит такое путешествие, а ты у меня из Лесного фьорда, к нашим морозам не привычная.
- Можно подумать, у нас не бывает морозов!
- Бывают, - спокойно сказал мне муж. - Но не такие сильные. От наших морозов камни трескаются, и это не преувеличение. Тебе надо остаться ещё и потому, что один Эйнар не справится с городом и замком. В замке нужна женская рука. За стражу отвечает Эйвинд, так что тебе придётся присматривать за слугами и женщинами. Это сложнее, чем командовать воинами, можешь мне поверить, - сказал Снё, усмехаясь. – К тому же, надо позаботиться о гостях. Чтобы они не чувствовали, что их бросили.
- У нас медовый месяц, - сказала я, прижимаясь к его груди щекой. – Гости не поймут, если ты бросишь меня и уедешь.
- Но я же не бросаю, - он погладил меня по голове. – Отправить Эйнара я не могу, он не справится, если там точно колдун. А гостям совсем не надо знать, что меня нет в замке. Скажешь, что я опять перебрал вина и теперь отлёживаюсь в нашей супружеской постели с головной болью.
- Будто бы поверят, - усомнилась я.
- Поверят, - улыбнулся Снёбьерн. – У меня такое не в первый раз. Никто даже не удивится.
- Да-да, я помню, как ты отлёживался у нас, - вздохнула я, прижимаясь к нему всё сильнее. – Лгунишка ты, Ваша Снежность.
- Но главная причина, - муж взял меня за подбородок, чтобы посмотрела ему в глаза, – вот здесь, - он чуть отстранился и положил ладонь на мой живот. – Наш ребенок уже может быть в тебе, Мейла. Его сердце уже может биться. Нельзя им рисковать. Теперь ты королева. У тебя не только желания, но и обязанности. Одна из них – беречь себя и наших детей.
- Так и знала, что есть в этом какой-то подвох – быть королевой! – проворчала я, но уже было ясно, что никуда я не поеду.
Даже если сейчас закачу картинный плач с заламыванием рук, как моя сестрёнка Вилма.
- Я постараюсь вернуться быстро, - заверил меня муж, снова обнимая. – Ты и соскучиться не успеешь.
- Успею, - призналась я ему. – Уже скучаю без тебя.
Снёбьерн уезжал быстро и тайно, и я сама собрала ему дорожную сумку под присмотром Иды, которая прекрасно знала, что может понадобиться в зимнем путешествии по Утгарду. Когда я, прижимая сумку к груди, торопилась к мужу, то ещё в коридоре услышала тихие голоса, раздававшиеся от нашей спальни. Говорили Снёбьерн и Лейв. Я остановилась и прислушалась. Слов было не разобрать, но по тону было понятно, что Лейв о чем-то просит моего мужа. Выглянув из-за угла, я увидела их обоих. Снёбьерн стоял, скрестив руки на груди, и со внимательным спокойствием смотрел на Лейва, который говорил быстро, сбивчиво и чуть ли не складывал ладони в молитвенном жесте.
Когда слуга замолчал, мой муж торжественно и немного печально покачал головой, а потом похлопал Лейва по плечу, словно подбадривая. Лейв понурился, сразу оставил просительный тон и раздражённо дёрнул плечом.
Едва он ушёл, я на цыпочках подкралась к Снёбьерну, который смотрел Лейву вслед.
- И о чём шла речь, скажи, пожалуйста? – поинтересовалась я, подозрительно. – Что тут происходит? Ты что-то от меня скрываешь? Путешествие слишком опасно?
Он обернулся ко мне и улыбнулся привычной доброй и ласковой улыбкой. Была ли на искренней? Я с тревогой вглядывалась в лицо мужа. Как узнать, что у него в мыслях? По взгляду не прочитаешь, это точно.
- Путешествие не опаснее всех других, - заверил меня муж. – А Лейв просился со мной. Просто умолял взять его, - тут он хмыкнул. – Видно, твоя сестричка совсем его довела.
- Ты согласился его взять? – выходки Бирлы сейчас меня совершенно не интересовали. – Ты берёшь с собой Лейва?
- Нет, конечно. Виноват – отбывай наказание.
- Но он – твой человек, Снё, - возразила я. - Он будет охранять тебя в дороге…
- Я не такой беспомощный, как ты себе представляешь, - ответил он, целуя меня и забирая сумку. – А вот ты себя береги. Береги себя для меня.
- И только для тебя, - сдалась я, молясь в душе, чтобы его поездка прошла благополучно и закончилась поскорее.
Когда проводили короля, жизнь в замке потекла по-прежнему. Я выходила к гостям, шумные пиры продолжались, Эйнар и Эйвинд сидели за столом с прежними кислыми лицами, ничем не выдавая, что отец оставил их наместниками вместо себя. Скорее всего, подобные поездки, и правда, не были редкостью. Со Снёбьерном поехали трое слуг, и я не могла не волноваться. Тем более, когда карла Олли зачастил на пиры. Теперь он не отсиживался в своей комнате, а предпочитал общение с гостями. Я видела, как он разговаривает то с одним таном, то с другим, и не могла отделаться от мысли, что подозреваю королевского шута чуть ли не в заговоре. Но Снйбьерн оставил город на Эйнара, и мне не следовало совать нос в мужские дела.
Тем более, что в замке задумали варить сыр.
Оказалось, что это была не шутка Снёбьерна – в Утгарде, действительно, варили особый коричневый сыр. Ида с удовольствием рассказала, что коричневый сыр – гордость их страны. Этот сыр не портится сколько угодно времени, может храниться и в холоде, и в жаре, а на вкус солоновато-сладкий, как мёд, пропитанный запахом моря.
Она так заинтересовала меня своими рассказами, что я пожелала присутствовать при изготовлении этого удивительного лакомства.
На следующий же день, после того, как солнце поднялось достаточно высоко, но гости ещё сладко спали, женщины замка надели чистые платья из некрашеного льна, повязали головы тугими повязками, и отправились в сыроварню. Я тоже надела такое платье и подвязала волосы, но Ида до работы меня не допустила, а усадила в сторонке, на высокой скамеечке.
В десять огромных котлов вылили молоко утреннего надоя – в одни коровье, в другие козье. Жарко растопили жаровни под котлами, и десять женщин встали над ними, чтобы не пропустить момент, когда молоко закипит, поднимется белоснежной пенной шапкой и готово будет перелиться через край.
Так готовили сыр и у нас, и пока я не видела ничего особенного.
Когда молоко закипело, в каждый котёл плеснули вчерашнее молоко – уже прокисшее, но недостаточно твёрдое, чтобы сделать из него творог. И в этом тоже не было ничего удивительного, такое я видела и дома.
После добавления кислого молока, свежее молоко перестало пенится, на некоторое время притихло, а потом превратилось в нежные молочные хлопья, отбросив зеленоватую сыворотку.
После этого содержимое котлов сразу же процедили через чистое полотно, створоженные хлопья поставили под пресс, чтобы вышла лишняя жидкость, а свежую сыворотку вернули на огонь.
- Теперь начинается самое долгое, но самое важное дело, - объяснила мне Ида. – Сыворотку надо уварить в десять раз, и чтобы она стала коричневой. Потом в неё добавят свежие сливки и будут варить до загустения. Это долго. Работы на полдня, не меньше.
Да, это была долгая, нудная и достаточно тяжёлая работа – ведь сыворотку требовалось время от времени помешивать, чтобы не подгорела, а когда добавляли сливки, и варево мгновенно густело, требовалось несколько часов непрерывного вымешивания огромной деревянной ложкой.
Если сыр получался крупинками, то его ещё и перетирали через сито, чтобы добиться однородности.
Женщины орудовали ложками попеременно, строго по времени соблюдая очерёдность. Их монотонные движения походили на колдовской ритуал, и вскоре от котлов начал подниматься такой знакомый и в то же время незнакомый аромат уваренной сыворотки – сладость и солёность одновременно, сладости больше, но сладость не приторная… Каков же он будет на вкус, этот сывороточный сыр?
У нас дома сыворотку пили за обедом вместо пива или вина. Или пекли на ней вкусные лепешки, но её всё равно оставалось слишком много, поэтому сывороткой поили скот, варили на ней зерно для домашней птицы. То, что придумали в Утгарде, давало возможность использовать каждую капельку молока, и я не могла не удивиться сообразительности местных жителей.
Чтобы не скучать за монотонной работой, женщины пели песни.
Запевала то одна, то другая, а остальные подхватывали и подпевали по мере своих возможностей и сил. Пели знакомые мне песни, которые я слышала и дома, пели и те, что знали лишь в Утгарде, и я с любопытством слушала новые слова и старалась запомнить новые мелодии.
Верховодила в пенье, как ни странно, Сольгерда. Она вместе с остальными в очередь месила сыр, но даже орудуя ложкой не сбивалась с дыхания и выводила мелодию ровно. Голос у неё был нежный, но сильный, и слышался даже в хоре остальных женских голосов.
Время от времени Сольгерда начинала петь на другом языке. Местные женщины его не понимали, и просто слушали, иногда подпевая без слов.
Но я прекрасно понимала, о чём эти песни, потому что язык был мне знаком. На таком языке говорила моя прабабушка по отцу. В землях, откуда она приехала, люди в большинстве своём были такими же светловолосыми, как я и Сольгерда. Там море выбрасывало на берег янтарь – такой же золотистый, как солнце, которое каждый вечер опускалось в волны.
Бабушка Асню хорошо помнила свою светловолосую бабушку, и от неё научилась янтарному языку, а потом научила и меня.
Так что я могла полностью оценить мастерство пения Сольгерды и красоту песен.
Песни были разные – грустные, весёлые, какие-то перекликались с нашими, какие-то я слышала впервые. Была здесь и знакомая мне колыбельная – бабуля часто пела её перед сном мне и сестрёнкам.
В очередной раз, когда Сольгерда затянула песню на своём языке, дверь в сыроварню вдруг распахнулась, и на пороге появился Эйнар – с улыбкой от уха до уха.
- Ну как тут наш сыр? – спросил он весело, не заметив меня, сидевшую в уголке. – Не подгорел? Вы старайтесь, старайтесь! Не ленитесь, красавицы!
Ответом ему были смешки и шутки, что подгорает только у лентяек, а они все тут – не только красавицы, но и работящие.
- Да вы больше поёте, чем работаете! – засмеялся Эйнар и затянул что-то унылое и непонятное, явно передразнивая Сольгерду.
Было непривычно видеть его таким, и я жестом остановила Иду, которая порывалась подсказать Эйнару, что я нахожусь здесь.
Появление принца заставило женщин оживиться, но Сольгерда даже не оглянулась, и снова запела. Только сейчас её песня была какой-то странной – не в рифму, а просто набором слов. Нет, не просто набором. Смысл в песне, конечно же, был. Вполне определённый.
- «Новая рубашка лежит у тебя в сундуке, - пела девушка на языке моей прабабушки, продолжая орудовать ложкой в котле, - надень её, а старую брось в корзину, я зашью».
Не успела я удивиться, что это за странная песня, как вдруг принц Эйнар запел в ответ на том же языке:
- Зачем мне рубашка? Мне нужна ты.
Я не удержалась и приподняла брови, слыша подобную «песню». Вот так-так. Эти двое нашли прекрасный способ любезничать, не уединяясь в уголочке и не прячась от любопытных глаз. Очень удобно и никто ничего не поймёт. Кроме мачехи, которая по случайному стечению обстоятельств оказалась в этой «беседе» третьей и явно лишней.
Ничем не выдав того, что я поняла это замечательное «пение», я навострила уши и постаралась припомнить все слова чужого языка, которые слышала от бабули.
По счастью, принц Эйнар тоже не был мастером чужих наречий, и, видимо, стараясь для него, Сольгерда пела простыми фразами, внятно выпевая каждое слово:
- «Сокол и синица не летают рядом, - начала она новую музыкальную фразу, - найди равную и забудь обо мне».
И чем же ответит старший принц?
- «Лучше я забуду себя», - пропел он чуть угрюмее, чем требовала игра на публику.
Потому что остальные покатывались со смеху – им казалось, что принц дурачится, передразнивая Сольгерду, поёт что-то вроде детских считалочек, где нет смысла, лишь набор звуков. Что-то вроде «ини, мини, майни, моу».
И что на это трогательное признание запоёт Сольгерда? Я с интересом посмотрела на бывшую рабыню, которая прилежно мешала сыр, и даже бровью не повела, услышав такое признания от наследника трона. Настолько умеет владеть собой? Или слышала этих признаний столько, что уже не обращает на них внимания?
Сольгерда продолжала петь, но теперь песня была просто песней – про белую берёзу, которая стоит на берегу и качает на своих ветвях ветер, а он вот-вот улетит и ночевать будет на ветвях рябины, калины или вовсе заберется в облака.
Эйнар ждал ответа, и нетерпеливо дёрнул плечом, не дождавшись. Кто-то пошутил, что принц голоден, поэтому и прибежал на сладкий запах сыра, Эйнар обернулся, чтобы ответить и заметил меня.
Куда только девался весь нежный пыл! Лицо его высочества окаменело, взгляд стал холодным.
- Хорошо поёшь, - похвалила я Эйнара с преувеличенной вежливостью. – Что это за язык? И о чём песня?
- А я откуда знаю? – процедил он сквозь зубы, развернулся и ушёл, хлопнув дверью.
В сыроварне ненадолго повисло неловкое молчание, и только Сольгерда продолжала петь про свою берёзку.
Постепенно женщины зашептались, потом заговорили вполголоса, потом запели, засмеялись, и работа потекла по-прежнему.
Когда сварили сыр и разлили его по деревянным лоткам, Ида принесла мне на блюдце ароматный кусочек – мягкий, как мокрая глина. Я попробовала – сладко и солёно. Непривычно, но скорее приятно, чем невкусно. После первой ложечки, растерев на языке необычное кушанье, я от добавки отказалась, но уже через пару минут пожалела об этом.
- Наш сыр такой, - сказала Ида с гордостью, словно сыр был ее изобретением. – Любовь не всегда возникает с первого кусочка. Иногда чтобы полюбить надо распробовать.
- Хорошо сказано, - похвалила я её философскую речь. – А у его высочества Эйнара и Сольгерды любовь с первого взгляда или со второго?
Ида помялась, но потом усмехнулась и сказала:
- Вы заметили, да? Сольгерда старше принца на пять лет, приглядывала за ним, когда он остался сиротой, играла. Кайса занималась принцем Эйвиндом, ведь он был совсем крошкой, а Сольгерда почти всегда была рядом со старшим принцем. Даже когда он повзрослел. Но в этом нет ничего зазорного. Мальчики должны общаться со взрослыми рабынями. Чтобы потом знать, с какой стороны подойти к жене.
Вроде бы, всё она сказала правильно, но её слова меня покоробили.
- Так девушка – наложница принца Эйнара?
- Вряд ли, - ответила Ида задумчиво. - Такое в замке не скроешь, мы бы знали. К тому же, Сольгерда очень набожная. Не пропускает ни одной церковной службы, соблюдает все посты. Так что, думаю, принц Эйнар до сих пор девственник. Но на других служанок он не смотрит.
Я закусила губу, не зная, задавать ли вопрос, который волновал меня сильнее, чем оставался ли мой старший пасынок до сих пор девственником. Но, в конце концов, решилась и спросила:
- А у моего мужа была такая подруга?
- Нет, не было, - спокойно и уверенно ответила Ида, будто только и ждала моего вопроса. - Король рано остался сиротой, был занят делами страны, ему было не до любовных забав. Потом он уехал и привез принцессу Мёлдхеду, и назвал ее своей женой. А потом двадцать лет хранил верность её памяти.
- Про двадцать лет я знаю, - проворчала я недовольно, потому что принцесса Мёлдхеда снова прилетела с того света в жизнь живых.
Не сиделось на том свете этой принцессе.
Вечером, когда укладывались спать, и Сольгерда стелила мне постель, взбивая подушки и перину, я следила за девушкой в зеркало. На пять лет старше, была рабыней и дочерью рабыни, незаконнорожденная, неуклюжая – вон, чуть не опрокинула кувшин с водой с прикроватного столика, когда перекладывала подушку… Примет ли такую королеву народ? И чем она так околдовала Эйнара, что он даже заморский язык выучил? И что принц испытывает на самом деле – хочет жениться или просто хочет?
Снёбьерн просил присмотреться к Сольгерде. Присмотреться можно, но как заглянуть в чужую душу? Как говорят: чужая душа – что печная труба, с какой стороны ни загляни – всё черно.
Пожалуй, пока мне лучше не намекать, что я узнала о тайном разговоре принца и служанки. Послушаю, что ещё интересного скажет эта парочка.
Себе Сольгерда постелила на лавке, и когда я легла в постель, улеглась тоже, сразу отвернувшись лицом к стене. И тут она вела себя неуклюже – хорошая служанка всегда спит лицом к хозяйке, чтобы вскочить по первому зову, движению, или распознать опасность. Если таковая случится.
Горел маленький светильник, и я перестала думать о Сольгерде, а стала думать о муже. Как он там, в пути? Не встретился ли колдун-оборотень? Неужели, колдун притащился вслед за нами в Утгард? И что делать, если это так?.. Незаметно я задремала, и мне снились корабли, плывущие через штормовое море. Потом тучи рассеялись, брызнуло яркое солнце, и чайки закружились вокруг, крича так резко и пронзительно, что я проснулась.
Нет, это был не сон. И не чайки.
По замку прокатился пронзительный женский вопль, в котором были негодование, злость, ярость. И это кричала моя сестра. Это кричала Бирла.