Глава 2

У меня болело все. Казалось, страдало все тело от макушки до пяток.

Сердце — оно не билось, на его месте был просто пустой комок разорванной плоти. Легкие — их тоже больше не существовало. Я не мог вдохнуть — просто было нечем.

То же касалось и всего остального. По ощущениям, у меня внутри не осталось ни одного целого органа. Как я еще не подох, сам не понимаю.

Проклятый Махмуд, чтоб ему в аду гореть! Добрался таки до меня. И откуда-то же узнал, что я здесь — выследил или что? И чем это таким меня пырнули, что мгновенно превратили все органы в фарш? И самое главное, почему я еще относительно жив? Хотя от сводящей с ума боли хочется умереть. Но я борюсь, цепляясь остатками сознания за это тело. Не готов я пока начинать жизнь заново. Слишком много накопилось долгов, которые надо раздать.

Ничего не чувствую — темнота. Боль и темнота — хорошее сочетание, чтобы свести с ума. Еще немного этих мучений, и так и произойдет.

Меня вообще спасать собираются? Или я все так же валяюсь на грязном полу в клубе?

Интересно, а Болконская сильно удивилась тому, что произошло? Впрочем, хорошо, что мне не дали довести дело до конца и трахнуть ее — с этой самкой нам точно не по пути. Хотя, целуется она, конечно, здорово. Или нет? Или мне вообще все это привиделось?

Мысли беспорядочно скачут, а надо думать о хорошем, чтобы хоть немного отвлечься от боли. Пусть это и будет всего лишь бредом воспаленного мозга…

Ощущений, кроме всеобъемлющей боли, нет вообще. Никаких. Лежу, я стою? Или вообще, может, двигаюсь в ритме танца? Алкоголь, он такой — до добра не доводит.

Опять прострелило особо острым приступом боли, однако мне показалось, что я могу уже сделать вдох… А, нет — показалось.

И как я вообще без воздуха еще живу? Или уже умер, и это все как бы мне мерещится? А собственно, что «все»? Вот если я, например, зажмурюсь сильно-сильно, это что-то исправит? Хотя, как я зажмурюсь, если и не знаю, есть ли у меня глаза? И почему я вообще о чем-то могу думать? Но все же проверить стоит.

Я зажмурился, пожелав, если это все сон, чтобы он прошел. Осторожно открыл… Ну, наверное, все же глаза, потому как по ним сразу ударил яркий свет. Так, вижу комнату — небольшая уютная. Стол, на котором стоит самовар с разными плюшками. За ним парень — белобрысый, морда наглая. А что я сам? Ага, в своем старом теле, еще до перерождения. Это вообще нормально?

— Ну, привет. Чаю хочешь? –спросил он.

— Хочу!

Если угощают, что ж не угоститься?

Он хитро посмотрел на меня.

— Или чего покрепче?

— Или чего покрепче, — эхом повторил я.

Тот налил в небольшие кружки чай и плеснул в них явно чего-то алкогольного.

— Проходи, садись. Нам торопиться некуда.

— А мы вообще где? И ты кто? Я уже умер?

Сюрреализм зашкаливал, но было интересно. Главное, что ничего не болит.

— Ох, сколько сразу вопросов и на все надо ответить, да? –парень усмехнулся. — Мы в Нигде, я Никто. Ты не умер. Пока. Но шанс на то, что помрешь, где-то процентов девяносто восемь с половиной.

— То есть, полтора процента, что я выживу?

— Не. Маленький шанс, что вместе с телом умрет и твоя душа.

— А почему такой маленький?

— Хочешь, чтобы был больше? –удивился он.

— Нет, просто разговор поддерживаю. Значит, я все же умру?

— Ага. У тебя там такой фарш образовался, что можно внутренности сразу в кошачий корм заливать, даже без предварительной обработки. Все в труху. Я, признаюсь, за много лет впервые вижу такое.

— А тебе их много, лет этих?

— Не скажу, потому как я в любом случае молод и прекрасен. Но речь не обо мне. Ты тут случайно одного мужика с бородой не видал? Серьезный такой, с плохим чувством юмора. Иногда любит тыкать мордой в неочевидные вещи и грузить ученым писанием.

— Ты про Деда Мороза, что ли?

— А он-то тут причем? — озадачился парень. — Этот дед только Снегурочку за жопу хватать может, да бухать со своими оленями. Говорят, она ему вроде как внучка, но это ж бред. Обычная девка, что прибилась к богатому папику. Хотя, признаюсь тебе, как родному — Север пьет мощно. А вот Юг халтурит.

— Погоди, у Деда Мороза вроде же нет оленей?

— А на чем он, по-твоему, в ларек за водкой ездит? Есть сани, есть и олени. Просто не все их видят, скромные они. Есть еще Запад и Восток, но они нудные трезвенники. Не люблю их.

Я почесал затылок.

— Вроде как говорят, что олени есть у Санты. Ну, у того, который Клаус.

— Не путай нашего и не нашего. Санта — лютый дед, а олени у него вообще ишаки.

— В смысле⁈ — вытаращил я глаза.

— В том смысле, что пьют как не в себя и исключительно из ведра литров на двенадцать. А потом начинают песни горланить. И заметь, музыкального слуха нет ни у одного. Ты вообще слышал, как поют олени? Нет? Поищи как-нибудь в сети. Взрыв мозга и полный отвал башки!

А их хозяин, тот вообще из бочки бухает — приделал внизу шланг, ложится рядом и сосет, чтоб, значит, не наливать себе каждый раз. Я его как-то раз в секс-шопе встретил — зашел чисто с просветительскими целями. Так вот, он там подарки покупал. И причем после никому ни одного не подарил. Смекаешь, о чем я? Так что в душе к нему спиной не поворачивайся. Чревато, знаешь ли. Но речь не о нем, а о другом.

— Другого не видел, — признался я.

Он хлопнул ладонью о стол.

— Я, собственно, так и думал. Значит, будем искать. А ты чай-то пей, такого больше нигде не попробуешь.

— Вот как раз пробую. Мы же сейчас в нигде, — улыбнулся я, делая глоток.

Чай как чай — ничего особенного.

— Правильно. В нигде такой есть, а больше нигде. Как думаешь, мы где?

— Я запутался.

— И это правильный ответ, потому как я тоже. Но по факту мы в сказке, в фэнтези, в Нарнии, черт ее возьми!

— Нарния же выдуманная страна, — спокойно отреагировал я. Удивляться уже сил не было.

— А ты думаешь, что это все, –махнул он рукой, — реально? Тут меня нет, тебя нет и даже этого чудесного чая нет. Все ненастоящее.

— Тогда к чему вот это все?

— Ты меня поражаешь своими правильными вопросами!!! –восхитился он. — Сразу к делу, да? Впрочем, понимаю, жизнь смертных коротка, надо все успеть. Вот смотри, расклад такой. Ты умираешь — тут без вариантов — и спасти тебя не сумеют и не успеют. Ты вообще жив только потому, что я тебя сюда притащил. Времени-то тут, как сам понимаешь, тоже нет.

— Но? Всегда же есть «но»…

— Конечно, есть. Обычно с этого слова все и начинается. Понимаешь, в чем дело — кто-то считает его предлогом, но это в корне неверно. «Но» — это союз. Союз противопоставления одного другому. Жизнь, но не смерть. Свобода, но не рабство. Умереть, но сделать. Можно много привести умных, но не очень уместных примеров. Главное во всем этом что? То, что я предлагаю союз. Ты мне — я тебе.

— И что же такой умный, но всего не знающий ты, хочешь от умирающего, но не сдающегося меня?

— А ты быстро учишься. Молодец. Ты поможешь мне найти одного старикашку, а я помогу тебе выжить. Или ты можешь спокойно уйти на перерождение. И я бы, честно говоря, выбрал второй вариант. Потому как тебе будет больно, если выберешь первый.

— Да мне кажется, что к боли я уже привык.

— О нет, мой юный друг. То, что ты испытывал до этого, было так — плюнуть и растереть. Представь себе, что у тебя сильно болит зуб, и вот тебе его вырывают без наркоза, студент-недоучка, с сильного бодуна. Причем не резко, а тянет так, медленно, трясущими руками. Представил? А теперь умножь эту боль на тысячу и получишь примерное представление того, что тебя ждет.

— Ты меня сейчас ни разу не обрадовал и заставил задуматься.

— Жизнь — боль, — философски заметил белобрысый. — Сам виноват, что по сторонам не смотрел. Нет, так-то ты был занят важным и несомненно достойным делом, но мозги-то не надо полностью отключать. С твоей жизнью вообще надо отрастить глаза на затылке и держать их все время открытыми. Тогда шанс прожить счастливо, но не долго возрастет.

— И как ты мне поможешь?

— Это элементарно, Ватсон. Расклад такой — я вселяюсь в тебя и начинаю восстанавливать органы, взяв под контроль смертное тело, которое сразу примется разваливаться. Силу бога ему не выдержать. По времени — ну фиг его знает. Надеюсь управиться быстро. Ты при этом простой наблюдатель, но мы помним про «но», верно? Всю боль я, конечно же, направлю на тебя, потому как мне нельзя будет отвлекаться. И сознание потерять не получится, ты должен все прочувствовать, осознать и принять. А еще понять, что изменилось в тебе.

— В смысле изменилось? Три руки, две головы и пять членов вырастут?

— А ты затейник, — усмехнулся он. — Нафига тебе три руки и пять членов? Нет, увы, ничего такого. Это будут внутренние изменения. Я все же бог, хоть и довольно молодой. И мое нахождение в твоем теле не может не сказаться на твоем развитии. Скорей всего, станешь сильней, если, конечно, выдержишь и не сойдешь с ума. Шанс на это, — мой собеседник картинно задумался, — писят на писят. Кстати, об этом, — он схватил бутылку и еще плеснул в чашки алкоголь.

— Сильней? — заинтересовался я, отбросив пока мысли о боли.

— Конечно. Но большая сила влечет за собой и большую ответственность, — назидательно поднял он указующий перст в потолок.

— Говоришь как старый дед, –буркнул я.

— Так у него и учился. Знаешь, как он мне мозг выносил? У него же опыт тысячелетний и зачетная бражка. Как налакается, так и лезет с умными изречениями.

— Тебя послушать, так боги только и делают, что бухают.

— А они что, не люди, что ль? Ничто человеческое им не чуждо. Да и скучно постоянно вершить судьбы мира. А тут выпил, вызвал с десяток валькирий из Вальхаллы и смотришь, как они танцуют.

— А я думал, это Девы Битв.

— И это тоже. Но опять же — все время махать мечом и таскать души умерших утомляет. А они… дамы. Им тоже хочется любви и ласки. И тела у них, знаешь, какие подтянутые? А страсти сколько… У-у-у-у, огонь девки! Но пока хотя бы архимагом на стадии Возвышения не станешь, не советую. Сотрут все начисто, а после и прирезать могут, если останутся неудовлетворенными.

— Тогда воздержусь. У меня артефактов не хватит, чтобы все восстановить.

— Артефакты, пфе, — скривился он. — В вашем отсталом мире они одноразовые. Вот же хрень.

— Что значит хрень? Они бывают другие? — удивился я.

— Конечно бывают. Ведь даже если ты не видишь суслика, это не значит, что его там нет. Одноразовые — это самая дешёвка. Низший, так сказать, уровень.

— У нас других и не бывает.

— Я же и говорю, примитивный мир. Вот, смотри, — у него в руках возникла ветка.

— И?

— Что «и»? Не узнаешь сильномогучую вещь? Да в ней магии больше, чем во всем вашем мире! Помню, одна дама вот точно такой же, но другой давала по мордам демону. Зубы и кровища так и летели в разные стороны! А потом она ее посадила, и из нее вырос дуб, вокруг которого ходил кот.

— Зачем ходил?

— Зазывалой подрабатывал. Из дуба того гостиницу сделали. Для антуражу цепь золотую на входе повесили. А кот народу сказки рассказывал, да заманивал всякими винами заморскими и русалками распутными.

— Зачетное место, — вдохновился я.

— А ты думал! Как-нибудь свожу тебя туда на экскурсию. Ну что, готов к боли?

— Не готов, но у меня есть один вопрос. Личный.

— Спрашивай. Все умею, все могу. Я ведь добрый Э-ЭХ и это мое э-эхо, — заржал он какой-то своей шутке.

Я вообще понял, что с юмором у него не того. Правда, говорить об этом опасался — фиг его знает, что там у двинутых богов на уме.

— Можно вернуться назад во времени? Ну, лет на пятьсот. С хвостиком.

— А большой хвостик?

— Плюс-минус пара лет. Мне важен сам факт.

— Ну, на год можно, — задумался он. — Даже на два. Но чтобы прям на пятьсот… Это ж надо реку времени переплыть вспять.

— Поясни.

— Ну, представь себе огромный водопад, высотой в сотни километров. Ты маленькая щепка — без магии, сломанная, тонкая, беспомощная, отданная на потеху течению. И вот тебе надо подняться по этому водопаду на самый верх. Шанс, что получится, ниже арифметической погрешности.

— То есть, совсем нельзя?

— Знаешь… За долгое время путешествия по мирам я повидал всякого. И часто мне говорили, что так не бывает, что это невозможно. Но я брал и делал. И видел, как подобное делали смертные. Редчайшие представители, крупные алмазы среди общей серой массы. У них была цель, и они шли к ней. Могли и не дойти, но, по крайней мере, они сделали все, чтобы добиться ее. Такие души на вес золота, и им рады в любом пантеоне.

Так что если чего-то решил — действуй или сдохни в процессе. Не останавливайся, не оглядывайся, не слушай мнение других. Они не знают того, что знаешь ты. И тогда, быть может, у тебя и появится шанс. Не знаю, зачем это тебе, но, надеюсь, у тебя получится. И нет, я не смогу тебе помочь, даже если бы захотел. Невозможное ты должен сделать сам, без постороннего вмешательства. И тогда вселенная, видя твои усилия, может и сжалиться над тобой.

— Я понял тебя. Спасибо за совет. А теперь я готов. Погнали, чего кота за яйца тянуть.

— Уважуха тебе, бро. Прям горжусь тобой. Ты правильный пацан, и за это я кое-что сделаю для тебя, кроме того, что уже обещал. А теперь — па-а….ехали!

Опять я моргнул, но если честно, то лучше бы не моргал.

Представьте, что в кишащий, бурлящий котлован, где бурлит месиво из ваших внутренностей в предсмертных спазмах, опускается безупречно стерильный, сияющий холодным светом скальпель размером с небоскреб. Вот было похоже на это.

Боль не исчезла. Она умножилась. Но изменила свою природу. К дикой, хаотичной агонии распада добавилась строгая, неумолимая, архитектурная боль созидания. Нет, не так. Не созидания. Пересборки.

Сначала — стабилизация. Я почувствовал, как ледяные щупальца чужого присутствия проникли в каждый уголок, в каждую клетку того месива, что от меня осталось. Они заморозили процесс распада. Не остановили боль. Они законсервировали хаос. Кровь перестала растекаться. Клочья тканей замерли на месте, как желе. Мое разорванное сердце было схвачено в ледяной, но бережный кулак, восстановлено и заставлено чьей-то непреклонной волей биться. Раз. Еще раз. Медленно, механически, как насос на аварийном питании. Это была еще не жизнь. Лишь приостановленная смерть.

А потом началось самое чудовищное.

Я почувствовал, как внутри меня начинают ползти миллиарды невидимых нитей, холодных, как космос, и острых, как бритва. Они пробирались сквозь кровавую кашу, находили обрывки сосудов, концы нервов, клочья мышц. И начинали их стягивать. Не как швы. Как живую, растущую паутину. Это было похоже на то, как если бы тело было ковром, изрезанным в клочья, а теперь каждый клочок тянули назад, к соседнему, сшивая в единое полотно не нитями, а самой тканью пространства.

Боль была запредельной. Каждое такое «сшивание» отдавалось в том, что осталось от моего сознания, ослепительной молнией. Я метался в клетке собственного черепа, пытаясь сбежать, отключиться, умереть по-настоящему. Но присутствие не отпускало. Оно удерживало меня здесь, в самом эпицентре пытки, заставляя ощущать каждый микроскопический акт реконструкции.

Печень. Я чувствовал, как ее разорванные доли, плавающие в крови, будто притягиваются магнитом. Как края ран смыкаются без шрамов, клетки делятся с невероятной, раковой скоростью, но под строжайшим контролем. Как протоки и сосуды протягиваются сквозь новую ткань, как корни.

Легкие. Их лопнувшие альвеолы надувались заново, как микроскопические шарики. Ребра, выломанные ударной волной, вытягивались из плоти, очищались от крови и стыковались друг с другом с тихим, внутренним щелчком, который отдавался в позвоночнике скрежетом.

Кишечник… Боже, кишечник! Чудовищный лабиринт из рваной плоти, который теперь расправляли, как спутанный шланг, и сшивали воедино, метр за метром. Это было самое унизительное, самое животное ощущение.

И сквозь всю эту боль, этот хаос ремонта, я начал чувствовать нечто иное. Присутствие работало не только с плотью. Его холодные щупальца проникали глубже. Туда, где у магов пролегают эфирные каналы — невидимые пути для внутренней силы.

Они у меня были, конечно. Заурядные, довольно узкие, как проселочные дороги. Теперь же по ним проходил ледник.

Он не чинил их. Взрывал и перестраивал. Старые, хлипкие каналы лопались под напором его силы, а на их месте возникали новые. Широкие, как автострады, выстланные не моим, а его сияющим, иным веществом. Это было похоже на то, как если бы тебе в спинной мозг влили расплавленный металл. Боль от трансформации души была тоньше, острее, страшнее физической. Я чувствовал, как меняется сама моя суть, как в нее вплетается чужеродная, нечеловеческая мощь.

А в самом центре, там, где у магов находится магический источник — тусклое, мерцающее пламя воли — теперь разгоралось Солнце. Холодное, безжизненное, но невероятно мощное.

Присутствие не просто подпитывало мое пламя. Оно заменяло его своим реактором. И каждую секунду эта новая сила грозила разорвать мое, еще не восстановленное до конца, тело изнутри. Я был глиняным горшком, в который наливали жидкий титан.

И тут открылся второй фронт боли. Боль удержания…