Глава 3

Тело, это жалкое, перестраиваемое тело, не могло вместить в себя бога. Оно трещало по швам. Кости, только что сросшиеся, стонали под давлением. Мышцы, наращенные заново, дребезжали, как струны, натянутые до предела. Кожа горела изнутри, пытаясь сдержать этот невыносимый свет.

Присутствие тратило колоссальные усилия не только на восстановление, но и на то, чтобы сжать само себя, уменьшиться, заключить свою бесконечность в хрупкую оболочку из плоти и костей. И каждое такое «сжатие» отзывалось во мне новой волной экзистенциальной, раздавливающей боли. Меня не просто чинили. Меня использовали как бандаж для целой вселенной.

Временами я сходил с ума. То, что я называл «собой», рассыпалось под этим напором. Оставались лишь базовые инстинкты. Инстинкт выживания, загнанный в угол и обезумевший от ужаса. Инстинкт самосохранения, который кричал, что лучше смерть, чем это. И одна-единственная, навязчивая, спасительная цель, за которую я цеплялся, как утопающий за соломинку: НЕ СОЙТИ С УМА ОТ БОЛИ.

Это стало моей мантрой. Моей единственной мыслью. Я не думал о том, кто я, где я, что случилось. Я лишь создавал внутри себя некий психический кокон, стену из последних ошметков воли, которая только и повторяла: выдержи, выдержи, не сойди с ума, выдержи, выдержи…

Я не знал, что происходит снаружи. Для меня не существовало ни «Золотой Пчелы», ни Анны, ни врага. Существовала только эта внутренняя вселенная агонии и холодного, методичного созидания.

Время потеряло смысл. Это могло длиться секунду или сто лет. Постепенно, микрон за микроном, внутренний ландшафт ужаса начал меняться. Хаотичная боль начала обретать структуру. Вместо месива стали прощупываться отдельные органы. Вместо огненного хаоса в эфирных каналах чувствовался мощный, но контролируемый поток. Ледяное солнце в груди перестало слепить внутренним сиянием, его свет стал ровным, пусть и невыносимо ярким для моего существа.

Реконструкция подходила к концу. Но присутствие не уходило. Он… осматривал свою работу. Его холодное внимание скользило по обновленным системам, проверяя соединения, плотность тканей, пропускную способность каналов. Я чувствовал, как оно усиливает кости, вплетая в них нити своей силы. Как оно уплотняет мышцы, делая их нечеловечески выносливыми. Как оно перекраивает нервную систему, чтобы она могла хоть как-то выносить соседство с богом внутри.

И наконец, когда последний «шов» был наложен, когда тело было не просто восстановлено, а перестроено, усилено и превращено в сосуд, готовый — едва-едва — вмещать в себя эту силу, присутствие совершило последнее действие. Перезапуск всего организма.

Боль не исчезла. Она отступила, превратившись из всепоглощающего океана в фоновый гул. Глухой, ноющий, несмолкающий рев перерожденной плоти и переписанной души. Но это была уже терпимая боль. Граница, за которой я не сходил с ума.

Я лежал в темноте. Не внешней. Внутренней. Прислушиваясь к новому себе. К тихому, мощному гулу в груди. К железной прочности костей. К широким, как магистрали, каналам, по которым теперь циркулировала моя сила.

Я был жив. Я был цел. Я стал намного сильней. И я совершенно не представлял, что буду с этим делать.

Боли нет. Тело будто парит. А что внутри? Да фиг его знает — я ж не рентген, чтобы посмотреть. Но, кажется, все работает нормально.

— Конечно, нормально. Я же поработал, — раздался голос в голове. — Теперь у тебя появятся волосы в интересных местах и начнешь думать о девочках. Все, я ушел.

М-да, голос в голове — это первый признак шизофрении. И главный симптом, когда с тобой начинает говорить бог.

— Эй, я не шизофрения! Больше так не говори, а то обижусь. И, кстати, забыл сказать — как только встретишь этого вредного старикашку, сразу зови меня. Пароль — У вас есть подарки на новый год? Отзыв — подарки еще не завезли. Заходите завтра.

— Глупость какая-то.

— Сам ты глупость!!! О магии слова когда-нибудь слышал? Ведь это не просто набор звуков, а целая информационная вселенная. Вот она и предстала перед тобой во всей красе. Так что не выделывайся и запоминай. Ах да, каналы я тебе сделал новые — прежние мусор, с которым стыдно даже во двор выйти. Кости еще укрепил, кровоснабжение некоторых органов улучшил. Ну, и всякое там еще по мелочи. Не благодари. Или благодари. Я довольно тщеславен и люблю, когда меня поминают всуе. Теперь точно ушел. До связи.

Ага, вот теперь чувствую, что его нет. Хорошо это или плохо, буду разбираться потом. А сейчас надо открыть глаза и надеяться, что я у своих, а не где-то в пыльном подвале лежу, связанный и обездоленный.

Мысль у меня редко расходилась с действием, поэтому я резко открыл глаза, зажмурился от яркого света, чихнул и пришел в себя.

Так — нигде не болен и местами даже бодр. Кажется, у меня в крови сейчас гуляет столько гормонов, что могу и на Болконскую позариться. Стояком можно стены ломать и балки гнуть. Но берем себя в руки — нет, не в том смысле, что вы, извращенцы, подумали! — и прикидываем расклад.

Постель — вижу, что моя. Ну, та, что в Тамбове. Значит, меня никуда не увезли — это уже хорошо. За дверью слышатся голоса и, кажется, они ругаются. Но так, без огонька.

Прислушавшись, я различил голоса бати и мамы. И, судя по всему, последняя грамотно выносит мозг первому. Это она, конечно, молодец. Талантище.

Так, и что она ему внушает? Прислушался.

Ага, ну, как бы все понятно. За первое похищение она и слова не сказала — в тот раз я сам дурак. К тому же, все даже повернулось на пользу мне и роду. А вот из-за второго случая в поезде она расстроилась. Сильно. А про последнее покушение на себя любимого вообще молчу — тут она, судя по крикам, реально взбесилась. Ну как же, обидели ее кровиночку.

Это во дворце папа у нас Великий канцлер, а тут муж, который вполне себе справедливо отхватывает от жены. И аргумент у нее железобетонный — на хрена нам все эти службы охраны, если сына канцлера защитить не могут? Это ведь его была идея — отправить меня сюда, а значит, и спрос с него. Вот она и спрашивала, совершенно не стесняясь в выражениях.

А батя терпел, потому как моя мама, кроткая в общем-то в повседневной жизни, резко превращалась в злобную фурию, стоило лишь зацепить то, что она считала своим. Думаете, когда меня Софа в первый раз спалила, а батя в ответ сжег ее саму, было все плохо? Нет, дорогие. Ей тупо повезло, что мамы тогда дома не было — иначе прах сестрички уже бы давно над морем развеяли. И если до почти обугленной тушки Софии она не добралась, то вот ее маме — второй жене отца — волосы-то повыдергивала. И морду набила так, что и лекарь не сразу справился.

Ладно, слушать и радоваться, что пинают не меня, можно бесконечно, но пора бы вставать. Время-то…

Кстати, а сколько сейчас времени? Может, не вставать надо, а ложиться? Да нет. Вон как солнце лупит — явно же время обеда. Привычно посмотрел на руку, но как и любой счастливый человек, часов там не обнаружил, а вот запашок, идущий от нее, явственно почувствовал. Брезгливо скривился — я так-то очень чистоплотный.

С неким ощущением нереальности встал с кровати, ожидая, что рухну на пол от слабости. Но нет — тело дышало здоровьем и бодростью. Посмотрел на себя в зеркало, что висело на шифоньере, и прям обрадовался. Нет, так-то я и раньше хорошо выглядел, а сейчас — вообще эталон.

Ни грамма жира — он явно ушел на восстановление. Все максимально рельефное, высушенное, но не перекачанное. И взгляд стал такой, знаете ли, со стальным отливом. Ох, чую, все бабы мои будут!

Хорошо постарался этот Никто. И что за глупое имя? Не может ведь оно быть настоящим? И чего ему надо от деда? Нет, если встречу его — а он был почему-то уверен, что встречу, — обязательно его позову. Но искать специально не буду. Своих дел, знаете ли, валом. Это боги года не считают, а у нас, простых смертных, каждая минута на счету.

Залез в шкаф и достал вещи, включая нижнее белье. Расхаживать голым, когда родители за дверью ругаются, идея так себе. Я ж большой уже во всех местах мальчик. Хотя, стыдиться мне вроде как нечего, но надо быть культурным.

Забрался в душ, включил режим’Тропический ливень'. Эх, хорошо-то как! Так бы и остался тут жить — пусть только еду приносят, да спинку трет какая-нибудь красотка. А можно и не только спинку — вон как топорщится — мочалку можно смело вешать, не боясь, что упадет.

Завис я в душе, признаюсь, минут на тридцать, и только громко заквакавший желудок, требующий срочно восстановить потраченные на лечение меня калории, заставил со вздохом выключить воду, растереться до красноты кожи, одеться и выйти в народ.

Народ ждал меня снаружи и встретил слезами мамы, что повисла у меня на шее, и хмурой мордой бати. Иногда мне кажется, он вообще не умеет улыбаться. Анекдот ему, что ли, рассказать? Ну так, просто ради проверки.

Пока я утешительно гладил маму по спине, отец во мне взглядом сверлил дырку. Вот только то ли сверло было плохим, то ли я приобрел к этому иммунитет, но меня больше не трогали его попытки что-то мне внушить на расстоянии силой мысли. Перегорел, что ли?

— Ну мам, ну хватит уже, –пытался я успокоить рыдающую родительницу.

— А ты… а мы… Думали, уже не выживешь, — заливала она слезами мою шею.

Это было очень трогательно, но желудок вновь требовательно завопил, испортив момент.

Мама тут же отстранилась посмотрела на меня — ласково и с любовью, потом на отца — злобно прищурившись. Тот как-то сразу сделал радостное лицо. Потом на секунду замерла…

— Ты же есть хочешь!!! За неделю-то оголодал!!!

— Как за неделю? — обалдел я.

— А сколько ты, думаешь, в коме пролежал, сын? — решил не вовремя подать голос отец. И это стало его ошибкой.

Добрая мама мгновенно превратилась в разъяренного зверя, и только то, что я ее обнимал, не позволило ей кинуться на него.

— Умираю с голоду, — поспешно спас я его от расправы, заслужив — да блин, не может этого быть!!! — благодарную улыбку.

— Пойдем, родной. Я тебя накормлю!

Схватив меня за руку и еще раз взглядом облив батю ушатами помоев, мама потащила меня вниз. По пути на шум высунулась Софа, увидела меня, явно обрадовалась, потом опомнилась, нацепила на морду брезгливую маску и поскакала следом за нами, делая вид, что просто неспешно прогуливается.

Слуги, откуда-то уже узнавшие о моем выздоровлении, начали заранее накрывать поляну. И к тому моменту, как мы добрались до столовой, все уже стояло и пахло. Причем так вкусно, что у меня мозг вообще отключился на… Ну, даже не знаю, на сколько. Я не засекал, с какой скоростью запихивался едой, забив на манеры и аристократичность. Неделю не жрамши — странно, что я ритуальным каннибализмом не занялся.

Но меня не осудили, а наоборот, смотрели с неким умилением. Даже спустившийся вниз отец, и тот перестал корчить из себя равнодушный столб.

Появилась бабушка — как всегда строгая, деловитая. Мне просто кивнула, сделав вид, что не удивлена и вообще так и должно быть. Уверен, что родители уже все знают и имели с ней не самый приятный разговор. А то, что мы пока еще здесь, говорит, скорей всего, что меня просто не рискнули перевозить.

Сыто откинувшись, я посмотрел на всех сидящих. По-доброму так, без злости. А чего? Я, когда сытый, чтоб вы знали, всегда готов к конструктивному разговору. Но все молчали, будто ждали, что я скажу.

— Что с тем, кто на меня напал? — задал я главный вопрос.

— Мертв. Принял яд. Мы не успели его схватить, — ответил отец.

— А с тем, кто его послал?

— Ты знаешь, кто это был?

— Перед тем, как меня распотрошить, мне передали привет от какого-то Махмуда. Это же имя, кстати, я слышал от тех, кто напал на поезд.

— Мы, собственно, так и думали. Сейчас этим делом занимаются лучшие люди, и скоро, я думаю, смогу поговорить с ним лично.

— Прекрасно. Значит, наши победили, ура и все такое?

— Что с тобой было, когда ты был в коме? По заверениям лучших лекарей, ты должен был умереть, — спросил отец, тут же поймав гневный взгляд мамы. — Твое тело высосало десять высших артефактов лечения, но не смогло начать регенерацию. И тут в какой-то момент она будто запустилась сама собой. Мы не знали, что и думать.

— Ага, я такой, — кивнув своим мыслям, я сделал вид, что заинтересовался рисунком на тарелке.

Ну не рассказывать же им о боге? Еще в дурку упрячут.

— А еще у тебя сильно подрос источник и каналы — как это вообще возможно? — не унимался он.

— Ну, как-то возможно, наверное, — я посмотрел на него. — Но ответов у меня нет. Все, что я помню — это сильнейшую, сводящую с ума боль. А потом раз — и все прошло. Не знаю, кто или что мне помогло, но я очень ему благодарен.

— Благодарен? — отец стал наливаться гневом. — Если бы ты не вел себя, как избалованный мальчишка…

— Да-да, — невежливо перебил я его, отчего тот аж глаза выпучил, явно охренев от моей нагл… крутости, в смысле. — Если бы не я, то америкосы или кто там был, до сих пор бы похищали наследников родов. Если бы не я, то в поезде погибло бы намного больше людей. И, конечно же, если бы не я и моя почти смерть в том клубе, то вы бы точно так и не узнали, кто за всем этим стоит. Странно, что такого героя до сих пор не целуют в зад, а смотрят как на врага империи. А может, ты, обвиняя меня, просто скрываешь очередные ошибки своих людей? За мной ведь наверняка следили в клубе — и что? Не успели или не захотели успеть? А может, так было и нужно, чтобы до конца узнать, кто наш таинственный недруг?

Не держи меня за дурака, отец. И твое присутствие здесь косвенно подтверждает то, что ты чувствуешь свою вину. Иначе ни за что бы не приехал. Второй сын не первый. Он не наследник рода, чтобы ради него мчаться за тысячу километров, бросив свои дела.

— Ты хочешь сказать, что не дорог мне? Что я тебя не люблю? — грозно нахмурился он.

— Может быть, любишь. Вот только империю ты любишь больше. Поэтому, если на весы ляжет моя жизнь против ее благополучия, я уверен, ты выберешь ее. Как гражданин Российской империи, я тебя понимаю, а как твой сын нет, ты уж прости.

Он тяжелым долгим взглядом посмотрел мне в лицо, а потом резко встал и вышел из трапезной. Что ж, ожидаемо. Возразить ему на мои слова нечего, а врать он не будет. Не в кругу семьи точно.

— Зря ты так. Он переживает, –нахмурившись, сказала мама.

— Я знаю.

— И в том, что произошло, действительно есть и твоя вина.

— И это я тоже знаю.

— Но все равно ведешь себя как обидчивый ребенок.

— Скажешь, не имею права? Мам, я молод, но не глуп. Конечно же, все не просто так, и я сам во многом виноват. Но с другой стороны, именно его решения привели к таким последствиям. Ты уверена, что он разозлился на меня из-за наших гулянок с Левчиком? Руку даю на отсечение, что это был лишь предлог. Они заранее ко всему готовились и все знали. Да, он чувствует вину. Но глубоко в душе потирает довольно руки. У него все получилось, и теперь он знает, куда конкретно копать. Ведь, по итогу, я жив, а он владеет информацией. А что там было в промежутке, кому интересно? Поэтому я на него не злюсь — мне никак. Все равно. Жалею я о том, через что мне пришлось пройти? Ни капли. Ведь по итогу все здоровы и немного счастливы. Ну, кроме некоторых…

Я с усмешкой посмотрел на Софу, что нагло грела уши. Заметив мой взгляд, она резко покраснела и сделала вид, что вообще ей плевать на наш разговор.

— Ты стал намного сильней, внук, — впервые за это время подала голос бабушка. — Даже без артефакта я вижу изменения в твоем теле и источнике. Я бы первая сказала, что это невозможно, не наблюдай я это своими собственными глазами. Кажется, ты не все нам рассказал о своем быстром выздоровлении.

— А ты бы предпочла, чтобы я сдох? — мой сарказм так и лился.

— Не говори ерунды. Что бы ты ни вбил в свою голову, я твоя бабушка, и в тебе течет моя кровь.

— Ба-а-абушка, — протянул я. — Дай-ка подумать… Это такие добрые женщины, что любят внуков, радуются их успехам, готовят на завтрак блинчики и с улыбкой встречают и провожают до дверей? Слышал о таких, но ни разу не встречал.

— У тебя острый язык, что работает быстрей головы, –сурово отозвалась она.

— Так вы по ней еще чаще бейте, она вообще отстанет. Я уже и забыл, когда у меня в последний раз она не болела.

— Сейчас она заболит у тебя еще больше. — сверкнув глазами, пообещала она. — Иди-ка за мной. Пришло время посмотреть, на что ты стал годен. И если ты меня сможешь удивить, я дам тебе то, чего ты желаешь больше всего. Я дам тебе свободу.

— Мама? Он же только пришел в себя! — вскинулась моя мама.

— Сиди, дочка. Раз уж внук считает, что может скалить на меня зубы, то пусть докажет это право.

— Согласен, — резко встал я из-за стола. — А ты, мам, иди с нами. Уверен, тебе понравится увиденное.

Ну, вот так мы и пошли — я без страха и упрека, Софа, тайно ожидая увидеть мой битый зад, а все остальные — да кто их знает? Всем ведь интересно посмотреть, как бьют их сына и брата. И это моя семья, ага…