Глава 11

Болконская вдохновенно вещала:

— Ну смотри, во-первых, наш куратор — единственный архимаг среди преподавателей, за исключением ректора. Но тот лекции не читает, поэтому не считается. Во-вторых, у нас на факультете больше всего учится девушек. Как мы все знаем, к воздуху и воде они имеют большую предрасположенность, в отличие от мужчин, у которых чаще срабатывает огонь или земля. Казармы рассчитаны на двадцать человек, смешанное проживание, душевые совмещенные…

— Хочу в ВМВ на воздушный факультет, — пробормотал Левчик, не поднимаясь с пола.

Анна продолжила:

— Ну, и самое вкусное — у воздушников максимальные шансы набрать нужные баллы, потому как наши услуги академия хорошо оплачивает. Что именно мы делаем, пока не скажу. Но поверь, дело очень нужное и полезное.

Да, он не самый престижный — его еще называют факультетом невест, потому как все наследники чаще всего учатся или на земле, или в огне. Но зато ты там будешь себя чувствовать просто отлично, ведь одно твое присутствие хорошо так поднимет его значимость! А значит, и отношение к тебе… Да, самое главное — мы очень дружные! Попробуй тронь хоть кого-то из нас и сильно пожалеешь. Ты еще не видел, как могут мстить и бить разъяренные девушки. Как-то так.

— Считай, ты меня почти уговорила, — задумчиво кивнул я.

Ну а что? Перспективы не самые плохие. Среди девушек всяко лучше, чем среди парней. Чего я там не видел в мужской казарме? А в женской очень даже много всякого, на что можно будет посмотреть.

— Но остается главный вопрос — зачем конкретно тебе это нужно?

— Да тут никакой тайны нет, –отмахнулась она. — Нам за вербовку тоже баллы платят. И если ты пойдешь на мой факультет по моей рекомендации, я получу столько, что смогу спокойно снять себе квартиру. Надоела, знаешь ли, казарма.

— А поделиться? — хитро сощурился я.

Она сощурилась в ответ:

— Половина квартиры твоя. Можешь жить со мной.

— Хочу в ВМВ!.. — опять простонал Левчик, но уже чуть бодрее, даже пошевелился, обозначив попытку подняться.

— Я подумаю. Ладно, с этим разобрались. Что у нас дальше по плану?

— Академия…

— Левчик, умолкни. Достал уже, если честно. Аня расписала светлую сторону, но ты забыл о темной. Постоянные тренировки, марш-броски в полном обвесе, практика на границе…

— Не хочу в ВМВ, — тут же испуганно сдал он назад. — Что я, у себя красивых девушек не найду? И вообще, я хочу спать. Тебе, брат, до завтра, а Аня, если хочет, может остаться. Мне так нужна любовь и ласка…

Он снова простонал и скосил глаза на девушку, проверяя ее реакцию.

— Прошу прощения, Ваше Высочество, вынуждена вам отказать, — чуть поклонилась она, состроив скорбное лицо. — У меня другие планы, которые никак не отменить.

— Ну и ладно, — ничуть не расстроился он. — Тогда всем до завтра.

Я встал, затащил его на кровать, а после вышел, пропустив Анну вперед. Моя комната находилась чуть дальше, и только я собрался сделать шаг к ней, как меня крепко обняли.

— Мне плевать, какое ты там сиятельство, — ее губы жарко зашептали мне прям в ухо. — Мне все равно, что мы вместе не будем. Но сегодня я хочу побыть простой женщиной в объятьях мужчины, что меня спас. Ничего не говори, я все сделаю сама. И после навязываться не буду. Но этой ночью ты будешь мой!

Наши губы слились, и сразу ушла куда-то усталость, боль, злость на жизнь и на себя. Сразу нахлынули воспоминания — мы ведь так и не закончили то, что начали! Что ж, наверное, пора.

Подхватив ее на руки, я быстро понес ее к себе.

Её губы оказались мягкими и удивительно отзывчивыми. Она отвечала мне с такой непосредственной страстью, что у меня перехватило дыхание. Её руки вцепились в мои волосы, притягивая ближе, стройное тело прижалось ко мне всем изгибами, и сквозь тонкие ткани платья я почувствовал жар её кожи.

— Я не знаю, как… — вырвалось у неё между поцелуями, и в этом признании было больше дерзости, чем в любой опытной уловке.

— И я не знаю, как с тобой, — признался я, срывая с её плеча бретельку платья. Шёлк соскользнул, обнажив белизну плеча и ключицы. — Мы узнаем вместе.

Раздевание не было медленным танцем. Это была буря. Мои пальцы шелк ткани, её руки нетерпеливо рвали пуговицы на моей рубашке. Мы не отрывались друг от друга, целуясь, кусая, борясь, как будто боялись, что малейшая пауза разрушит хрупкое безумие этого момента. Одежда падала на ковёр белыми призраками.

И вот она передо мной — стройная, с высокими, упругими грудями, узкой талией и бёдрами, которые дышали скрытой силой. Лунный свет лепил её тело из мрамора и теней. Она не стыдилась, не пыталась прикрыться. Стояла, гордая и трепещущая, и смотрела на меня широко открытыми глазами.

— Ты прекрасна, — хрипло сказал я, и это было самым большим приуменьшением в моей жизни.

— Ты тоже, — ответила она просто, и её пальцы коснулись шрама у моего плеча — старой отметины от тренировочного клинка. Этот жест, исследовательский и нежный, заставил меня содрогнуться.

Я вспомнил об артефакте. Маленький кристалл, лежащий на каминной полке. Бабушка оставила его мне на случай «беспокойных ночей» — её деликатный намёк на мои кошмары после тренировок с боевой магией.

Я протянул руку, вложил в кристалл щепотку силы. Тонкая, едва видимая пелена дрогнула в воздухе и растворилась, заключая комнату в беззвучный пузырь. Теперь мы были одни в своём мире.

— Что это? — спросила, чуть задыхаясь, Анна.

— Тишина, — ответил я, возвращаясь к ней. — Чтобы ты могла кричать, сколько захочешь.

Она улыбнулась — дерзко, вызывающе, и это была последняя капля. Я поднял её на руки. Она вскрикнула от неожиданности, обвила мою шею, прижалась всем телом. Её кожа была горячей, как раскалённый шёлк. Я отнёс её к кровати, широкой, старинной, с балдахином. Мы упали на прохладное бельё сплетённым клубком конечностей, смеха и поцелуев.

И тут её невинность проявилась в робкой неуверенности жестов. Но её страсть, дикая, необузданная, тут же брала верх. Она исследовала моё тело руками и губами с жадным любопытством, и каждое её прикосновение, каждый неловкий, и оттого бесконечно искренний жест разжигал во мне пожар.

Я делал всё медленно, давая ей привыкнуть, боясь причинить боль. Но она сама вела меня, её тело говорило яснее слов.

— Не бойся, — прошептала она, глядя мне прямо в глаза, когда я замер над ней. Её пальцы впились в мои плечи. — Я не сломаюсь.

— Я боюсь за себя, — выдохнул я и вошёл в неё.

Она ахнула — резко, глухо. Её тело напряглось, глаза расширились от боли и удивления.

Я замер, давая ей возможность привыкнуть, готовый отступить. Но её ноги обвили мои бёдра, пятки вдавились в поясницу.

— Не останавливайся, — приказала она сквозь стиснутые зубы. И в её голосе снова была эта сталь, унаследованная от поколений воинов Болконских.

Движение началось. Сначала осторожное, затем всё более уверенное. Боль в её глазах растаяла, сменилась концентрацией, затем — изумлением, а после — темным, всепоглощающим восторгом. Она откинула голову, обнажив горло, и тихий стон вырвался из её сжатых губ. Это был звук такой чистой, дикой чувственности, что у меня помутилось в глазах.

Потом она обрела ритм. Её невинность исчезла, растворилась в первобытном знании, которое оказалось глубже любого опыта. Она двигалась подо мной, встречая каждый толчок, её тело изгибалось, как тетива лука. Её руки метались по моей спине, то лаская, то царапая. Её шёпот превратился в непрерывный поток слов, мольб, проклятий и моего имени, срывающегося с губ снова и снова.

— Да, вот так, родной, пожалуйста, ещё, не останавливайся…

Её ногти впились мне в спину, я почувствовал, как по коже побежала влага — кровь или пот, не знаю. Боль лишь подлила масла в огонь. Я потерял счёт времени, ощущениям, всему, кроме этого тела подо мной, вокруг меня, внутри меня.

Мы переворачивались, оказываясь то сверху, то снизу. Она сидела на мне, запрокинув голову, её тёмные волосы касались моих бёдер, а её лицо, искажённое наслаждением, в лунном свете казалось ликом древней богини. Я держал её за упругую попку, помогая, направляя, но Анна уже ни в чём не нуждалась. Она скакала на мне с безудержной яростью, и я мог только наблюдать, задыхаясь, как она находит своё удовольствие, как её внутренние мышцы сжимаются вокруг меня в судорожных спазмах, как её крик, не слышимый снаружи благодаря артефакту, разрывает её губы.

Но это было только начало. Каждая кульминация, казалось, лишь разжигала в ней новый голод. Мы сходились снова и снова, как враги на поле боя, как союзники в древнем ритуале. На полу, у камина, прислонившись к холодной стене. Я поднимал её, и она обвивалась вокруг меня, и мы двигались в этом стремительном танце, где единственной музыкой было наше тяжёлое дыхание и стук сердец.

Она кричала в моё плечо, кусала его, чтобы заглушить свои вопли. Слёзы — от боли, от переизбытка чувств, от освобождения — текли по её щекам и смешивались с потом на моей коже. В её глазах не было ни стыда, ни сомнения. Только чистая, нефильтрованная жизнь, бьющая через край.

И когда финальная волна накрыла меня, вырывая из груди хриплый рёв, и я почувствовал, как её тело снова бьётся в конвульсиях экстаза, в последнем всполохе сознания я подумал, что мы не просто занялись любовью. Мы развязали стихию.

Тишина, последовавшая за бурей, была оглушительной.

Мы лежали на полу, на груде сброшенной одежды, не в силах пошевелиться. Наше дыхание постепенно выравнивалось. Артефакт всё ещё работал, и эта искусственная тишина казалась теперь не защитой, а продолжением нашего отдельного мира. Я чувствовал, как бьётся её сердце у меня под ребром — часто, как у пойманной птицы.

Она первой нарушила молчание.

— Вот и всё? — её голос был хриплым от криков, но в нём звучала шаловливая нотка.

Я засмеялся — глухо, без сил.

— Надеюсь, что нет. Но дай мне… Ну, лет пять прийти в себя.

Болконская слабо толкнула меня в плечо, затем прижалась губами к тому же месту. Мы лежали так, может, минуту, может, час. Я ощущал на спине лёгкое жжение от царапин, каждую мышцу тела, приятную тяжесть усталости и абсолютную, оглушительную ясность в голове. Весь мир сузился до этой тёмной комнаты, до запаха нашей кожи, до её волос, рассыпанных по моей груди.

Осторожно, чтобы не потревожить её, я дотянулся до спинки кровати, стянул покрывало и накрыл нас. Она вздохнула и прижалась ближе.

— Я не ожидала, что это так, — прошептала она в темноту.

— А как ожидала?

— Не знаю. Более… прилично.

Мы снова засмеялись — тихо, счастливо. И в этом смехе было больше близости, чем во всей предыдущей ярости.

Я смотрел в потолок, где узоры из теней плясали в лунном свете, и думал о том, что артефакт погасил звуки наших криков. Но свет, этот ослепительный, опасный свет, что родился между нами, скрыть было невозможно. Он горел теперь в самой глубине меня, и я знал — он будет гореть всегда, освещая и выжигая всё на своём пути. И я, и она — мы оба уже не будем прежними. Дверь открылась. И закрыть её было нельзя.

Мы замолчали, вновь слушая тишину, но она после бури была обманчива. Она не была пустой — она была насыщена биением наших сердец, шелестом кожи по простыням, гулом в ушах, что остался после немых криков.

Я лежал на спине, чувствуя, как каждая мышца ноет приятной, тяжёлой усталостью, а на груди покоится её голова. Её дыхание было тёплым и ровным, пальцы бессознательно водили по моему ребру, будто запоминая рельеф.

Но покой был хрупким. Я чувствовал напряжение в её теле, не физическое, а то, что шло изнутри — вибрацию невысказанных мыслей.

— Ты думаешь слишком громко, — сказал я, не открывая глаз.

Мои пальцы запутались в её волосах, тёмных и пахнущих теперь мной, дымом камина и чем-то неуловимо её собственным — полевыми травами и жаром кожи.

— Я думаю о том, что будет утром, — её голос прозвучал приглушённо, уткнувшись в мое тело.

— Утро далеко, — пробормотал я, переворачиваясь на бок, чтобы видеть её лицо. Лунный свет выхватывал из темноты влажный блеск её глаз, размытые губы, покрасневшие от поцелуев. — Сейчас есть только ночь. И мы в ней.

Я поцеловал её. Не со страстью первой вспышки, а медленно, глубоко, исследуя вкус — вкус нас обоих, смешанный, новый.

Она ответила с той же вдумчивой нежностью, но через мгновение её руки снова обвили мою шею, и в поцелуе зазвучал знакомый голод. Острая, сладкая дрожь пробежала по моему позвоночнику. Казалось, тело ещё не восстановилось, ещё отдаёт болью и наслаждением, но уже снова хочет её. Хочет с безумием, которое пугало.

— Снова? — спросила она, отрываясь на сантиметр, и в её шёпоте слышалось и изумление, и вызов.

— Ты не устала? — моя рука скользнула по её бедру, чувствуя под ладонью тонкую дрожь переутомлённых мышц.

— Устала, — призналась она честно. — Но я не хочу, чтобы это прекращалось. Боюсь, что если мы остановимся, то… Это окажется сном.

Её слова были искрой, упавшей в порох. Все сомнения, вся усталость сгорели в один миг. На этот раз не было спешки, не было робких исследований. Было знание — смутное, интуитивное, но уже своё. Я перекатил её на спину, оказавшись сверху, но не давил весом, а лишь касался, целуя уголки её губ, скулы, веки.

— Это не сон, Анна, — шептал я, перемещаясь к её уху, к чувствительной линии шеи. — Это слишком… реально, чтобы быть сном.

— Покажи мне ещё, — попросила она, и её руки потянулись ко мне, прижимая к себе.

На этот раз всё было иначе. Медленнее, глубже, осознаннее. Я учил её тело, а она учила моё. Каждым вздохом, каждым стоном, который, даже заглушённый артефактом, я чувствовал вибрацией в её горле. Я целовал места, которые заставляли её выгибаться: изгиб за ухом, внутреннюю сторону запястья, впадину под грудью. Она вздрагивала, когда мои губы касались чувствительных сосков, уже твёрдых и тёмных от предыдущей ласки, и тихо стонала, закусив губу.

— Не молчи, — прошептал я. — Я хочу слышать тебя. Я хочу чувствовать, как ты дрожишь от собственного голоса.

И она заговорила. Шёпотом, срывающимся на крик, когда я опустился ниже, целуя её живот, внутреннюю поверхность бёдер, открывая для себя самый сокровенный её вкус — солёный, пряный, бесконечно желанный.

Её пальцы вцепились в простыни, её ноги напряглись, а затем обвили мои плечи.

— Владимир, я не… это слишком… — она задыхалась, её живот подрагивал.

— Доверься мне, — я не отрывался от неё, и её протесты превратились в длинный, вибрирующий стон, когда она накрыла ладонью свой рот, а тело её выгнулось в немой, судорожной волне наслаждения. Я поднялся, целуя её дрожащие веки, солёные от слёз, и вошёл в неё снова, медленно, давая телу привыкнуть к новому ритму нашей близости.

Мы двигались спокойно, мягко, нежно, подобно текучей, медленной реке. Она смотрела мне в глаза, и в её взгляде не было уже ни страха, ни вызова. Было полное, абсолютное присутствие. Она была здесь. Со мной. В этой комнате, в этом моменте, вне времени и условностей. Её ладони лежали на моих щеках, большие пальцы проводили по моим скулам.

— Какая ты разная, — вырвалось у меня. — Днём — лед. Сейчас — пламя.

— Ты растопил лёд, — просто сказала она, и её внутренние мышцы сжались вокруг меня, выжидающе, ласково.

Этот новый темп был хуже безумия. Он не позволял забыться. Он заставлял чувствовать каждую микроскопическую часть процесса: трение, жар, влагу, пульсацию. Он растягивал каждое ощущение до болезненной остроты.

Я видел, как меняется её лицо — как оно смягчается, затем искажается судорогой надвигающегося пика, как губы размыкаются в беззвучном крике. И я уже не мог сдерживаться. Я обнял её, прижал к себе так сильно, как только мог, будто пытаясь впустить её внутрь себя, под кожу, к самому сердцу. И мы взорвались вместе — не яростно, а глубоко, бесконечно, волна за волной, вымывая из нас всё, кроме этого слитного, единого существа, которое мы создали на несколько мгновений.

Когда я смог снова дышать и открыл глаза, она смотрела на меня. Её глаза в полутьме казались огромными, совершенно чёрными.

— Это было… — она искала слово, но не могла подобрать нужного.

— Да, — кивнул я, потому что подходящих слов не было и у меня.

Я осторожно откатился на бок, но не отпустил её, притянув спиной к своему животу. Она прижалась, приняв позу эмбриона, а я обвил её руками, прикрыл подбородком её голову.

Мы лежали так, слушая, как в нас обоих утихает буря. Я чувствовал, как расслабляются её мышцы, дыхание становится глубоким и ровным. И сам начал погружаться в тяжёлую, тёплую дремоту. Мир сузился до этой кровати, до её тепла, до биения её сердца у меня под ладонью.

Хотелось бы, чтобы эта ночь не кончалась, но у нее были другие планы…