Глава 19

— Андрей Васильевич…

— Федор Николаевич…

Церемонные раскланивания двух львов Российской империи. Формально Скуратов подчинялся моему отцу. Неформально… тоже подчинялся. Должность — это одно, а вот близость к императору уже совсем другое. А уж мой-то был близок как никто — родной брат все-таки. Ну, и вообще Великий Канцлер — не та фигура, против которой стоит играть. И играть им самим тоже не получится.

Появление отца было логичным, хотя и немного неожиданным для князя, решившего все-таки попытаться разыграть карту дуэли, если не с моим отцом, то хотя бы со мной. Не вышло.

— Я тебя слушаю, Андрей, –перешел он сразу на неофициальный тон, давая этим понять, что не сердится на него. Пока не сердится. Но все может быстро перемениться.

Это внутри рода мы можем друг другу плевать в лицо, но попробуй тронуть нас кто-то со стороны — сожрем и не подавимся. Потому что иначе остальные воспримут это как слабость и непременно начнут давить, проверяя на прочность. И тут уж никакая близость к императору не поможет — он банально не сможет вмешаться. Мы, хоть и родня, но в таких делах как бы сами по себе.

— Да ничего такого…

— Не юли, — сразу погрозил мой батя ему пальцем. — Я слышал весь ваш разговор. Сын правильно сделал, позвонив мне — все вопросы такого толка могу решить лишь я. И любые предложения должны адресоваться тоже мне. Я немного не в курсе, что конкретно произошло, кроме того, что мой сын убил на дуэли представителя рода Багратуни. Не подскажешь ли, в чем была причина их конфликта?

И вот тут Скуратов покрылся холодным потом, потому как причина была обычная, понятная, но… очень дурно пахнущая. Замять все уже не получится, сделать вид, что ничего не знал — тоже. Он понимал, что придется теперь сдавать Валентину, по-другому никак. Иначе разгневанный Романов его просто уничтожит. Если с Владимиром, думал князь, еще можно было договориться, то с этим не получится. Прожженный интриган понимал, что Романов его с легкостью переиграет на его же поле, при этом даже не напрягаясь. Их род много веков был у власти, и за это время они изучили все приемы грязной игры.

К тому же, Федор Романов был в своем праве и определенно подозревал, что его сына подставили. И если сейчас не получится отвертеться, переложить вину на кого-то другого, то последствия могут быть самыми печальными. И не только для него, но и для всего рода.

— Молодые люди поссорились из-за девушки, бывает, –выдавил он.

Глупо, но вдруг сойдет за главную причину.

— Интересно, — задумался отец, картинно расслабившись. Но я-то его знал — это была расслабленность хищника перед атакой. — И как же так вышло, что у девушки, про которую мы с тобой говорили, оказывается, есть официальный жених? Почему мы об этом не знали? Тогда бы и разговора никакого не состоялось. Но ты согласился, дав тем самым мне и сыну ложную надежду. Зачем? Или ты считал, что правда не всплывёт? Ты, Андрей, кстати, сегодня очень близко подошел к той черте, когда я захочу разорвать все наши договоренности. И боюсь, в этом случае твоей дочери хороший брак не светит. Сын, конечно, будет зол, но уверен, я смогу это пережить.

— Да, признаю, у меня было желание породниться с Багратуни, и год назад я сделал главе рода предложение выдать Нику за его среднего сына, Акопа. Было получено предварительное согласие и даже назначена дата встречи, но потом князь отзвонился, сообщил, что встреча откладывается на неопределенное время — какие-то у них там возникли неприятности с другим родом. Война, что ли, началась. А потом как-то все захирело, и никто уже не и не вспоминал об этом разговоре.

— Но официально разрыва не было, верно? То есть, ваши договоренности еще в силе?

— Формально да, но ты же понимаешь…

— Еще раз предупреждаю, не юли, Андрюша, ты не на службе. Вот как мне это видится — поправь меня, если я в чем-то не прав — все у вас затихло по переговорам. Возможно, князь нашел лучшую партию для сына, хотя, куда уж лучше, а потом внезапно — буквально пару-тройку дней назад, — что-то произошло, из-за чего к твоей дочери у Багратуни-старшего опять возник интерес. Причем такой, что он даже прислал сына, который — какая удача! — как раз служит в Москве. Ну, то есть, все это время он находился рядом, но никак своего интереса к будущему браку не проявлял.

Ты, зная о нашем с тобой разговоре, тем не менее никак не воспрепятствовал их встрече и не поставил об этом в известность Армена. Да, после этого он бы злился, был бы даже, наверное, оскорблен, но его сын был бы жив. Но нет, ты решил… что? Да, а что ты, собственно, решил, позволяя событиям течь таким вот образом? А еще меня очень интересует, что же такого произошло, что Багратуни так оживился?

— Да там ничего такого…

— Попробуешь сейчас мне солгать, Андрей, живым отсюда не выйдешь, — сверкнул глазами отец. — Да, кстати, сын, я думаю, тебе тут больше делать нечего. Ты же погулять с Никой хотел? Вот идите и гуляйте. Уверен, князь не против. Пока еще наши договоренности в силе. А мы тут по-стариковски поболтаем.

— Конечно, не против. Отдыхайте, дети. Я всегда рад, Владимир, видеть тебя у нас.

— Благодарю.

Я встал, поклонился, вышел, понимая, что меня тупо выпроводили. Начались серьезные разговоры, которые меня не касаются.

А батя удивил — мой-то тайный побег ни фига по факту не тайный, оказывается. Не удивлюсь, что он и об Акопе знал, как и знал, что так оно и будет. Но не остановил меня. Почему? Опять играет в свои игры?

М-да, куда уж мне до их уровня планирования. Но все эти умные мысли оставлю на потом — меня девушка ждет, и планы на день и вечер я не собирался менять.

— Мы едем отдыхать!!! –закружил я ее, едва подойдя.

Она все так же ожидала меня в коридоре, от нетерпения нервно притоптывая ногой.

— Твой отец дал добро, поэтому быстро валим, пока он не передумал.

— Пять минут! — быстро сообразила она и умчалась с такой скоростью, что я только и заметил мелькнувший подол платья.

Уложилась даже за четыре, напрочь разрушив миф, что девушки не умеют быстро собираться. Только платье сменила на брючный костюм, в остальном изменений я не заметил.

— В общем, у меня большая программа… — начал я.

— К черту твои программы! Едем прямиком в гостиницу, иначе я тебя прямо тут изнасилую! –прошипела она, незаметно схватив меня за зад.

Это было то самое предложение, от которого не отказываются. Проигнорировав машины рода, что приехали с отцом, я вызвал такси, и мы рванули в коттеджный поселок, который держал граф Михеев, где уже один раз были. За своих клиентов они держались люто, и любой, кто мог помешать этим самым клиентам, а соответственно, и им зарабатывать деньги, сразу попадал в категорию врагов рода с последующим выпиливанием идиота из жизни.

Там я заранее забронировал домик на сутки, тот же, в котором мы были и в прошлый раз — тихо там, спокойно, очень уютно и символично. А главное, что есть большая кровать, ванна с гидромассажем и все включено, включая ненавязчивый сервис.

Еще в машине я вручил Нике ключ от коттеджа — как символ нашей встречи. Пафосно и чуть по-детски, но мы ж молодые — нам можно.

Дождь застал нас врасплох. Не тот мелкий, деликатный, а густой, слепой ливень, хлещущий по земле с мстительным упорством. Выскочив из машины, мы бежали к коттеджу, держась за руки, как дети, смеясь и скользя по мокрым камням дорожки, которая была стилизованна под старину. Вода заливала за воротник, леденила спину, но внутри всё горело — тревожным, ликующим огнём.

Мы ворвались под низкий навес крыльца, захлёбываясь смехом и дыханием. Я тряхнул головой, как пёс, брызги полетели на Нику.

— Ай! Холодно! — она фыркнула, отпрыгивая, но её глаза смеялись. В них читалось то же самое, что и в моих — облегчение, вырвавшееся наружу безумием.

— Ключ! — простонала она, роясь в крошечной сумочке, которую прижимала к груди, будто тонущий соломинку. Руки у неё дрожали. Не от холода.

Наконец, раздался долгожданный щелчок. Дверь отворилась, впустив нас в тёплый, пахнущий сосной и прошлым сумрак.

Мы стояли в прихожей, капая на половик, и вдруг смех оборвался. Внезапно навалилась тишина — густая, звенящая. Мы смотрели друг на друга, и за дверью, в безопасности этих стен, куда-то испарилась вся легкость. Осталась только та самая, накопившаяся за недели разлуки напряжённость. Воздух казался густым, как мёд.

Этот коттедж. Мы были здесь всего один раз. Целую вечность назад. После нашей первой, неловкой, по-детски жадной близости в кровати, когда мы, довольные и торжествующие, сбежали с нашего поместья.

Тогда я нашел этот поселок, сдающий «уютные домики для романтического отдыха», и мы чувствовали себя преступниками, взламывающими чужую жизнь. Тогда всё было впервые. И страшно. И безумно ново.

Сейчас всё было по-другому.

— Ничего не изменилось, — тихо сказала Ника, делая шаг вперёд.

Её взгляд скользнул по камину, по тому же ковру с выцветшими розами, по дивану под окном.

— Изменилось, — поправил я. Голос звучал хрипло. — Мы.

Она обернулась ко мне. Капли дождя сверкали в её ресницах, как алмазы. Её костюм, мокрый, тёмный, облегал каждый изгиб, каждую линию тела, которое я помнил наощупь и которое теперь казалось одновременно родным и запретным.

— Да, — выдохнула она. — Мы.

Больше слов не было. Не нужно было. Мы бросились друг к другу не с нежностью, а с тем же отчаянием, с каким бежали от дождя. Наши губы встретились в поцелуе, который был не приветствием, а возвращением домой. Вкус дождя, её помады, её самой — всё смешалось в одном горько-сладком вихре. Руки сами нашли знакомые пути: мои — к пуговицам на её блузке, её — под мою мокрую рубашку, к дрожащей от холода и ожидания коже.

— Ждать не могу, — простонала она прямо мне в губы, её пальцы лихорадочно тянули за молнию на моих брюках.

— Ни секунды больше, — хрипло согласился я, наконец-то справившись с капризной застёжкой её блузки и брюк. Ткань, тяжёлая от воды, соскользнула с её плеч с тихим шорохом и упала к её ногам.

Она стояла передо мной в одном только белье — простом, тёмном, мокром от дождя в отдельных местах. И была прекраснее, чем в моих самых отчаянных воспоминаниях.

Мы не пошли в спальню. Не дошли. Мы рухнули на тот самый ковёр с розами, прямо у холодного, пустого камина. Ковёр пах каким-то моющим средством, но нам было всё равно. Земля под нами могла провалиться — и то было бы неважно.

На этот раз не было неловкости первооткрывателей. Была яростная, точная уверенность голода, который знает, чего хочет. Каждое прикосновение, каждый поцелуй были и вопросом, и ответом.

— Ты помнишь? — спрашивал я, целуя шрам у неё на ребре — след от падения с лошади в пятнадцать лет.

— Помню всё, — отвечала она, впиваясь губами в моё плечо. — Каждое место. Каждую секунду.

Мы раздевали друг друга не с церемониальной медлительностью, а с необходимой, практичной быстротой, прерываясь лишь для того, чтобы снова слиться в поцелуях, будто боялись, что если прервём этот контакт хоть на миг, заклятие рассеется. Кожа к коже, холодная от остатков дождя и тут же разогревающаяся от жара, который мы создавали между собой. Дрожь по телу была не от холода, а от этого шока — шока воссоединения, шока от того, как идеально её изгибы ложились в мои ладони, как её дыхание, сбивчивое и горячее, билось в такт моему сердцу.

— Владимир… — моё имя на её устах было не мольбой, а желанием услышать мой голос, якорем в бушующем море ощущений.

— Я здесь, — бормотал я в её шею, в её волосы, пахнущие дождём и её шампунем, единственным запахом, который не изменился за всё это время. — Я здесь, Ника. Я не уйду. Никогда. Не в этой жизни.

Когда не осталось преград, я замер над ней, опираясь на локти, глядя в её лицо. Она смотрела прямо на меня. В её глазах не было ни стыда, ни игры. Была только абсолютная, обнажённая правда. Страсть, да. Нетерпение, ещё какое. Но и боль. Та самая, что копилась неделями тишины, невысказанных вопросов, коротких, всё более формальных сообщений.

— Скучала, — выдохнула она, и это простое слово прозвучало как самое страшное признание.

— Я тоже, — сказал я, и от этих двух слов в горле встал ком. — Боги, как я скучал!

И тогда я вошёл в неё. Не стремительно, не яростно, а медленно, давая нам обоим заново ощутить это чудо — чудо полного совпадения, чудо того, как её тело принимало моё, как будто создано только для этого.

Она ахнула, закрыла глаза, её пальцы впились мне в предплечья.

— Да… вот так… — прошептала она, и её ноги обвили мои бёдра, притягивая глубже, ближе.

И понеслось. Наш ритм родился сам — не терпеливый, как в первый раз, и не отточенный опытом, а глубокий, мощный, как биение самого сердца. Это был не просто секс. Это был разговор. Каждый толчок — слово. Каждое движение бёдер — фраза. Каждый стон, вырывавшийся из её сжатых губ, — крик на языке, который знали только мы двое.

Я говорил ей о тоске, о пустоте тамбовских дней, заполненных всем, кроме неё. Она отвечала мне движением, прикосновениями, целой симфонией вздохов и шёпота о своей злости, своей скуке, своём ожидании.

Мы не лежали в одной позе. Мы переворачивались, искали, находили. Она оказывалась сверху, её волосы падали на меня тёмным занавесом, скрывая весь мир, оставляя только её лицо, её глаза, полные слёз, которые она даже не замечала.

Я сажал её к себе на колени, прижимал к груди, чувствуя, как её сердце бьётся в унисон с моим, и мы качались так, будто плыли по бурной, тёмной реке, держась друг за друга как за единственный спасительный плот.

Были моменты нежности, когда я целовал её слёзы, когда её руки ласкали моё лицо с бесконечной, почти материнской грустью. Но они тут же сменялись новыми приступами ярости — ярости против времени, которое украло у нас эти дни, против обстоятельств, которые разводили нас по разные стороны жизни. Мы будто пытались за одну ночь, за одно это соитие прожить всё, что пропустили. Наверстать. Вернуть.

Когда волна накрыла её в первый раз, она не закричала. Она зарыдала. Глухо, отчаянно, прижавшись лицом к моей шее, а её тело билось в конвульсиях, выжимая из нас обоих всё — всю боль, всю тоску. И этот звук, эта абсолютная, разрушительная искренность, подняла и меня.

Я не сдержался, не пытался. Просто рухнул за ней в эту пучину, потеряв границы, потеряв всё, кроме ощущения её, только её, её имени, которое я повторял как мантру, как молитву, как проклятие.

Тишина, которая наступила потом, была тяжёлой, влажной, живой. Мы лежали на спине на скрипучем полу, плечом к плечу, глядя в потолок, с которого осыпалась мелкая пыль. Наши руки были сплетены. Дождь стучал в окно уже не яростью, а усталым, монотонным барабанным боем.

Дышалось тяжело. Грудь вздымалась, как после марафона. По моей щеке скатилась капля пота или, может, её слеза. Я не знал.

— Вот и… наверстали, что ли, — хрипло произнесла Ника.

В её голосе не было ни радости, ни удовлетворения. Была пустота. Та самая, что остаётся после бури, выметшей всё дочиста.

— Первый заход, — поправил я, и мы оба слабо, беззвучно усмехнулись. Потому что знали — это была только разминка.

Настоящее наверстывание, настоящий разговор были ещё впереди. И мы понимали оба: они будут болезненными, но и страстными, и долгими. А сейчас пока было только это: усталые тела на холодном полу, сплетённые пальцы и тихий стук дождя, заново знакомившего нас друг с другом. Капля за каплей. Вздох за вздохом.