Глава 20

Время замерло, будто накрыв нас теплым одеялом. Мы лежали на полу, и я чувствовал, как под моей ладонью, лежащей на её животе, медленно утихает дрожь.

Дождь за окном превратился в мягкий шелест. Я повернул голову, чтобы увидеть её профиль. Глаза были закрыты, губы слегка приоткрыты, на ресницах — влажный блеск. Я поцеловал её плечо, солёное от пота.

— Жива? — прошептал я.

Она слабо улыбнулась, не открывая глаз.

— Еле-еле. Но вроде дышу. А ты?

— Я… в процессе сборки, — честно признался я, и мы оба тихо засмеялись, сплетя пальцы.

Отдых длился недолго. Может, пятнадцать минут. Но за это время тело перешло от полного истощения к странной, вибрирующей готовности. Как будто какой-то внутренний выключатель щёлкнул, и вместо усталости пришло глубокое, ненасытное любопытство. Хотелось исследовать её снова. Уже без спешки. Уже без боли разлуки в каждом движении.

— Холодно, — пробормотала она, поёжившись.

Пол действительно был прохладным.

— Знаю, куда мы сейчас пойдём, — сказал я, поднимаясь и протягивая ей руку.

Мы прошли в небольшую ванную комнату. Здесь тоже ничего не изменилось: синяя плитка, зеркало в раме из потемневшего дерева, и главное — угловатая, но просторная гидромассажная ванна. В прошлый раз мы так и не попробовали в ней поваляться.

— Хороший вариант, — усмехнулась Ника, наблюдая, как я запускаю воду.

— Терпеть не могу мерзнуть, — отозвался я, проверяя температуру.

Пока ванна наполнялась тёплой, бурлящей водой, мы стояли под душем. Это уже был другой ритуал — не стремительный, а почти бытовой. Я намыливал её спину, она втирала шампунь в мои волосы. Мы целовались под струями, но это были уже спокойные, ленивые поцелуи, без той первоначальной ярости. Мы смывали с себя пыль, пот, остатки дождя и что-то ещё: возможно, то легкое сомнение, что успело лечь между нами за недели разлуки.

Ванна оказалась волшебством. Гидромассажные струи били точно в затекшие мышцы спины и ног, заставляя стонать от облегчения. Мы сидели друг напротив друга в пенной воде, и её ноги были перекинуты через мои бёдра. Она откинула голову на край, закрыла глаза.

— Рай, — выдохнула она.

— Не совсем, — сказал я, проводя пальцем по её мокрой щеке.

Она открыла глаза, вопросительно подняв бровь.

— В раю не должно быть этого, — объяснил я, и моя рука под водой скользнула по её бедру, к внутренней поверхности.

Она замерла, а затем медленная, томная улыбка тронула её губы.

— Ах, вот ты о чём…

Это было медленно и невероятно сладостно. Вода делала каждое движение плавным, невесомым. Она скользила ко мне, усаживалась верхом, и мы находили новый ритм — покачивающийся, будто мы плыли на одной волне. Гидромассажные струи били в самые чувствительные места, создавая двойную, ошеломляющую стимуляцию.

Её лицо искажалось не мукой, а каким-то блаженным, почти неземным экстазом. Ника не кричала, но издавала длинные, низкие стоны, которые терялись в гуле воды и работающих форсунок. Мы целовались, и вода хлюпала у наших подбородков. Мы смотрели друг другу в глаза, и в её взгляде я видел уже не боль, не тоску, а чистую, можно сказать, застенчивую чувственность. Это было открытием. Освобождением.

Мы вышли из ванны сморщенные, как изюм, и обернулись огромными, мягкими полотенцами.

И тут раздался деликатный стук в дверь. Мы замерли, переглянувшись.

Ника фыркнула, подавив смех.

— Ужин, — прошептала она. — Уже и забыли, что заказали его.

Я накинул халат, оставленный на вешалке (тут, видимо, думали обо всём), и приоткрыл дверь. На пороге стоял термостойкий ланч-бокс. Никаких слуг, никаких глаз. Просто еда. Мы отнесли его на кухню.

Ужин был простым и сытным: жареный цыплёнок с травами, шашлык из свинины, легкий салат, кусок ещё тёплого хлеба и две груши. Мы сели за маленький стол у окна, за которым когда-то впервые завтракали вместе. Но тогда мы почти не ели, слишком нервничая и поглядывая друг на друга. Сейчас мы были спокойны. Но аппетита к еде, по правде говоря, тоже не было. Другой аппетит был куда острее.

Мы ели руками, отрывая куски курицы, кормили друг друга. Пили воду прямо из бутылки. И всё это время наши ноги переплетались под столом. Наши взгляды цеплялись и не отпускали. Каждый кусок, каждое движение было прелюдией.

— Наелась? — спросил я, видя, что она отодвигает тарелку с почти нетронутой грудкой.

— Нет, — честно сказала она, и её босые ноги под столом скользнули выше по моим икрам. — Но не этим.

Больше слов не потребовалось.

Мы не пошли в спальню. Мы начали прямо здесь, на этом самом столе. Я сгрёб остатки ужина на один край, скатерть поехала, посуда зазвенела. Ника рассмеялась, когда я поднял её и усадил на стол. Её ноги обвили мою талию, а мои руки впились в столешницу по обе стороны от её бёдер.

Это было быстро, властно, почти по-звериному. Мы были ещё сыты запахами ужина и травяного мыла из ванны. Это смешивалось, создавая новый, дикий аромат нашей близости. Она откинулась назад, опираясь на локти, и её грудь выгнулась навстречу моим губам. Мы двигались в неистовом, требовательном ритме, и стол скрипел и подрагивал, угрожая развалиться под нами. Кончили мы почти одновременно, тихо, сдавленно, потому что дыхание перехватывало от этой дерзости, от этого «здесь и сейчас».

Но и этого было мало. Как будто каждый уголок этого коттеджа, каждая поверхность требовали, чтобы мы застолбили её, оставили свой след. Мы перемещались, как ураган.

У широкого подоконника в гостиной, за которым был виден только мокрый, тёмный сад. Она стояла, прижавшись лбом к холодному стеклу, а я был сзади, целуя её позвоночник, её плечи, держа за руки. Наши отражения в стекле были размытыми призраками, и это придавало ощущение нереальности, будто мы занимались любовью с самими собой из другого измерения.

На толстом ковре перед камином, где я разжёг таки огонь. Мы лежали на боку, лицом друг к другу, и это было бесконечно медленно, глубоко, почти медитативно.

Мы не торопились. Смотрели в глаза, шептали бессвязные слова, смеялись над тем, как искры от полена шипят, долетая до ковра. Огонь рисовал танцующие тени на её коже, и я мог часами следить за этой игрой света.

На кровати, наконец. Большой, с упругим матрасом. Здесь мы позволили себе роскошь простоте. Лежали, целовались, исследовали друг друга ртом и руками снова, как будто в первый раз. Открывали заново родинки, шрамы, чувствительные места.

Я узнал, что за последние дни у неё появился новый, крошечный шрам на лопатке — в виде ласточки. Что его оставило, я так и не понял, но это было неважно. Я целовал её, пока она не вздрагивала от щекотки.

Она увидела новый шрам у меня на боку — результат неудачной тренировки с магическим клинком. Её губы, прикасающиеся к нему, были нежны, как шёлк.

Мы меняли позы, пробовали, смеялись над неудачами, замирали от удач. Не было места стыду или неловкости. Было только два тела, заново открывающих радость друг друга.

Усталость приходила волнами, но каждый раз её сменяла новая, свежая волна желания. Молодость — это не отсутствие усталости. Это способность восстанавливаться за считанные минуты, подпитываясь друг от друга.

Когда мы, наконец, рухнули на спину в изнеможении, в комнате уже было темно, если не считать тусклого света от догорающих углей в камине. Мы лежали, тяжело дыша, покрытые тонкой плёнкой пота, несмотря на прохладу ночи. Ника лежала на боку, прижавшись спиной к моей груди, а моя рука была перекинута через ее талию. Мы не говорили. Просто слушали, как наше дыхание одновременно вырывается из наших тел.

И тогда, в этой тишине, она сказала то, чего мы оба, кажется, ждали и боялись:

— Я не хочу уезжать.

Я прижался губами к её мокрым волосам.

— Я тоже.

— Но тебе нужно. Завтра. Утром.

— Знаю.

Пауза. Потом она перевернулась ко мне лицом. В полутьме её глаза были огромными, серьёзными.

— А давай… плюнем на всё. На условности, на то, что подумают, на то, что «так не принято». Все и так всё знают. Останемся здесь. На всю ночь. Проснёмся вместе. Съедим те вкусные шашлыки на завтрак.

Я смотрел на неё. На эту дерзкую, прекрасную девушку, которая предлагала нам кусочек нормальности в нашем ненормальном мире. Кусочек жизни, где мы просто парень и девушка, которые могут провести вместе ночь и утро.

— А что скажет твой отец? — спросил я, уже зная ответ.

— То же, что и твой, наверное. Будет делать вид, что не в курсе, но будет недоволен. Но они же сами всё про нас знают. Так какая разница? — в её голосе звучал вызов. Тот самый, который сводил меня с ума.

— Никакой разницы, — согласился я. — Остаёмся.

Она улыбнулась — широко, победно, по-детски. И поцеловала меня. Это был мягкий, нежный поцелуй, полный обещания.

— Тогда нам нужно выспаться, — прошептала она, устраиваясь поудобнее у меня под мышкой. — У нас впереди долгая ночь. И, кажется, у молодых силы восстанавливаются быстро…

Я засмеялся, обнял её крепче и закрыл глаза. За окном шумел ночной город, в камине потрескивали угли, а в моих руках лежал весь мой мир. На одну ночь. На одно утро. Но и этого было достаточно, чтобы дышать полной грудью. Чтобы знать, что мы живы. Что мы вместе. И что впереди, несмотря на все преграды, будет ещё много таких ночей. Мы найдём способ.

Утро пришло неожиданно. Ну как утро — скорей, уже почти обед. Двенадцать часов, а мы еще в постели и делаем вид, что спим. Я был за, она не против, так что утренний секс прошел на ура. Позавтракали или, точней, уже пообедали. Хоть и остывшее, но мясо было вкусным, хорошо пошло. Отдохнули просто супер. Довольны остались оба.

Отвез ее домой, прощание вышло скомканным. Но не страшно, послезавтра у меня день рождения, там и встретимся. Раньше никак — у нее опять тренировки, да и у меня дела найдутся. Уверен, отец заскучать не даст.

На входе в поместье я столкнулся с Ладой. Она с радостным визгом повисла у меня на шее, расцеловала в обе щеки, сказала, что я лучший, и вообще, она гордится мной.

Быстро выяснил причину — оказывается, Андрей расстарался, наконец вспомнив, что он пока еще молодой парень, а рядом с ним прекрасная девушка. Так что вечер и ночь у них прошли волшебно. И, конечно, она поняла, кому этим обязана.

Так что сейчас заверила меня, что и раньше ко мне относилась с уважением, особенно после спасения ее брата, а теперь у меня однозначно есть верный союзник как внутри рода Романовых, так и у Апраксиных.

По словам Лады, ее отец тоже настроен ко мне очень благожелательно.

Я растрогался, если честно — отвык, что меня хвалят. И в качестве ответной любезности сделал ей кучу вполне заслуженных комплиментов и пошел к себе. Приятно, черт возьми, когда хоть кто-то ценит твои усилия!

Не успел выйти из душа, как заявилась Софа — нет, у нее нюх, что ли, на меня? Вот откуда она знает, что я уже дома?

— Явился не запылился, — сестра уселась в кресло и смотрит как жены на возвращающегося с пьянки мужа. Только скалки в руках для полного образа не хватает.

— Запылился. Не видишь, потому и душ принимал.

Не стесняясь ее, скинул полотенце и принялся переодеваться.

— С кем блудил всю ночь?

— Надеюсь, с будущей женой. Впрочем, тебя это не касается.

— Все, что происходит в роду, меня касается!

— Ой ли? — удивился я. — И давно это мы так заговорили? А как же «я тебя ненавижу», как же «вы все плохие» и это… самое частое — «раздражаешь»? И это я уже не говорю, что Романовой ты себя никогда не считала.

Она сурово свела брови к переносице.

— Не цепляйся к словам. Ты прекрасно понял, о чем я говорю.

— Неа, не понял. Мало спал, поэтому плохо соображаю и намеков не понимаю.

— Это твое обычное состояние.

— А хоть бы и так, — отмахнулся я.

Настроение было слишком хорошим, и на ругань не тянуло.

— А ты чего бездельничаешь? Или, кроме как подглядывать за мной, у тебя других дел нет?

— Скучно, — потянулась она. — Все такие занятые, серьезные. А ты, говорят, времени даром не терял, парня какого-то убил на дуэли?

— Так получилось. Он сам виноват. Нарвался, вот и получил. Так что ты можешь сделать то же самое. Если помрешь, обещаю даже слезу пустить.

— Не дождешься. Я ж не такая идиотка, как ты, чтобы нарываться на неприятности.

— Да у тебя в крови делать вот это самое! Как еще не убили за твой длинный язык, ума не приложу. Впрочем, иногда даже от него бывает польза.

— Это какая?

— Маленькая еще знать. Вот выйдешь замуж, тебе муж наглядно это объяснит.

— Это что же он мне… Да фу! Извращенец!!!

— Это ты сейчас так говоришь, а как до дела дойдет, так сама первая и полезешь. И не делай такое невинное личико, оно меня возбуждает. И, несмотря на отлично проведенную ночь, могу начать практические занятия, тем более, что душ я принял.

— Чтобы я, и с тобой⁈

Я задумчиво посмотрел в потолок и негромко обронил:

— Ванная в поместье бабушки…

— Это была случайность! Не смей об этом вспоминать!!!

— Не могу. Ах, эта твоя грудь, ах, эти твои губки, ах…

— Еще слово, и, клянусь, я тебя убью!!!

Вскочив, она нависла надо мной. А чего? Не стоя же мне с ней разговаривать, вот я и прилег. Спина у меня болит, ага. А на массаж даже намека нет — тоска-печаль вдвойне.

— Если наклонишься еще сильней и расстегнёшь две пуговки, я смогу увидеть твою грудь.

— Не насмотрелся ночью еще⁈

— Та то ж была не твоя.

— Кобель!

— Не мы такие, жизнь такая. К тому же, ее я люблю.

— Кого? Грудь⁈

— И ее тоже. Но вообще-то я про Нику.

— А меня? — следует неожиданный вопрос с подвохом.

— К тебе я испытываю двойственные чувства, постоянно меняющиеся местами.

— Это какие же?

— Убить и любить. Первого чаще больше. А еще иногда трахнуть хочу.

— Почему это иногда, похотливый котяра? Ты постоянно делаешь мне грязные намеки.

— И ничего это они не грязные. Я уже был в душе, сама видела. И если бы тебе эти самые намеки не нравились, ты бы не стояла надо мной вся такая грозная, расстегнувшая уже одну пуговку. А я жду вторую.

— Чего? — стремительно покраснела она.

Ну да, я хорошо умею забалтывать, ну и, наконец, хочется, чтобы Софа успокоилась. И если для этого надо с ней переспать, я пойду на такой подвиг — красотка же, чего скрывать.

Хватаю за руку и дергаю на себя — она все время покупается на этот трюк. Падает, прижимаю к себе — вырывается. Но я держу крепко.

— Пусти! — как-то резко перестает дрыгаться она.

— А если нет?

— Буду кричать.

— От страсти?

— От обиды.

— Эво как? — я аж офигел. — И когда это я тебя успел… сегодня обидеть? Прошлые дни не в счет.

— Сам думай, — решает она не облегчать мою и так нелегкую жизнь.

Кусаю ее за ухо, нежно. Вздрагивает, опять возится, но выбраться вроде не пытается. А что делает? Ой, вот так вот не надо, мысленно взвыл я, когда ее рука нащупала мой член и больно его сжала!!!

— Нравится? — горячий шепот пробился через пелену боли.

— Ладно-ладно, я понял, что не для меня твоя розочка цвела и все такое! Можешь отпускать, я уже ничего не хочу из-за нанесенной мне моральной и физической травмы. Ты плохая — ни себе, ни людям! Как я теперь Нике свою любовь буду показывать⁈

— Ничего. У тебя хорошо язык подвешен, покажешь им.

— Фу, какая ты пошлячка! Хотя, определенный резон в твоих словах есть… Ладно, вали с моей постели, самка озабоченная, меня отец зовет. Слышишь, магофон жужжит в ритме похоронного марша? Это я на него такой звонок поставил.

— Надеюсь, он тебя прибьет, –соскочив, она быстро поправила одежду.

— Не дождешься. Да и черный цвет тебе не к лицу. И да, в дальнейшем одевай нижнее белье белого цвета — оно тебе больше идет, и снимать его с тебя приятней. А лучше вообще не надевай…

— Хам!!! Подлец!!! Негодяй! –понеслось мне в спину, но я уже был за дверью.

Надо к бате спешить, интересно же, чем там все закончилось у Скуратова. Уверен, что мы хорошо с него поимели, иначе я бы давно уже получал незаслуженных пистонов.

Ладно, чего гадать — сейчас все и узнаю…