6

Думала шею сломаю, руки, ноги. А только поцарапалась об какую-то доску. Молодец Лёшка, закинул меня на сарай, в котором сено хранили.

Рухнула в мягкий стог. Сено ароматное, но колючее и пыльное. Обхватило меня с двух сторон, и я в нём утонула.

Лежу, смотрю в дыру на крыше.

А там небо голубое и ясное. Бесконечное, высокое. И чувствую свою полную свободу и немного детскую безмятежность.

Как же хорошо на душе!

Злая, обездоленная грымза внутри когтями скреблась, напоминая, что всё не по моему велению, да не по моему хотению. А перед глазами Катька Тугарина, которая смирилась со своим любящим мужиком. Жуткий, характерный, дурной на голову Трэш, влюбился в девчонку, и та позволила себя любить. И счастлива.

А меня Антон не любил никогда. И сейчас, лёжа на сене и глядя в сияющее небо, я чувствовала, как далеко он от меня. Как страшный сон, забывается, развеивается и уходит.

Свину я сопротивлялась. Воли Антона упорно противостояла. Потому что чувствовала неладное, недоброе отношение к себе.

А любящему мужчине не стоит сопротивляться.

На фоне неба появилась довольная физиономия Лёшки Васина.

Губы мягкие, полные чуть в улыбке растянуты. Глаза карие, совсем тёмные, с влюблённой поволокой смотрели на меня. И чёлка спадала низко.

Её я пальцами откинула на бок.

Не сопротивляйся, Соня. Чувство сильное. Сочишься по нему телом, всей душой тянешься.

Запах его в нос забирался и скулёж вызывал. Но когти опыта рвали сердце.

Не будет сказки, всё всегда сложно. Но… если любит, если чувство взаимное, можно же вместе всё пересилить!

Как же хочется любви!

Как хочется быть парой, быть вместе.

Измены, предательство, унижение?

– Ударилась? – обеспокоенно спросил Лёшка, откидывая в сторону куски порванного рубероида.

– Нет, – выдохнула я.

– А чего слёзы? – ласково улыбнулся он.

– Это последний раз, Лёша. Доверяюсь последний раз. Если ранишь, если обманешь, никогда… никому не достанусь.

– Не достанешься никому, потому что моя, – строго сказал он, расстёгивая пуговицы халата. Куни хочешь?

– Хочу, – тихо смеялся я, чуть касаясь его лица. – Будь первым, никогда не получала такого.

– Первым? Да я с радостью, снимай трусы, – его рука уже стаскивала мои трусики с бёдер.

Именно трусики. Пусть размер впечатляющий, но они тонкие, маленькие и кружевные. Но как практика показывает, мужчина в порыве страсти на женское бельё вообще не смотрит. Мужчину скорей возбуждает куча одежды, в которой надо сладкое откопать, ну ни как не стринги и лифчик в комплекте.

Горячий мягкий рот прямо на моём клиторе. Такая нежность, что глаза закатила и ляжки свои толсты шире распахнула.

– Лё-ёша, – стоном протянула я, изгибаясь дугой.

Прямо в нужной точке терзал. Такое тяжёлое удовольствие накатило. Оно копилось, тряслось и требовало выхода. Тело желало быть заполненным.

Я метаться начала, в волосы его вцепилась.

– Внутрь хочу! – заныла я, не зная, куда деваться от его настырного рта.

Внутрь вошёл палец. Всего один палец, а такое творил. Просто входил, а я его хотела засосать. Мышцы все напряглись, желание разум туманило. Эмоции через край бились, и я стонала в голос, скулила и ещё хотела.

Ещё!

А любовник настырный, решил довести до пика. Бугорок возбуждённый всасывал, а потом языком теребил, быстро жёстко.

И я взорвалась от такой настойчивости. Оргазм накатил и с судорожной волной накрыл всё тело.

Заревела я, захватив несчастного Лёшку ногами.

– Соня, Сонюшка, – заполз наверх, прикусил сосок на груди.

Я рыдала. А он губами вцепился в мой рот.

Запахи, вкус всё перемешалось. Лёшка пристроился между моих ног и вошёл в лоно.

И это после Виагры у него так стоит. Здоров мужик! Как начал меня трахать, так я только сено в кулаках зажала и голову назад откинула. Оставалось только кричать.

И крик мой в его рёве пропадал, и вообще мы на пару куда-то пропадали, вываливаясь из реальности.

Сено липло к потным телам. Поцелуи, как горячий мёд лились. Мы переплетались. И я уже была сверху, а стальные пальцы зажимали на грудях соски.

– Давай, девочка, попрыгай, – расплылся в улыбке Леший и вмазал мне по попе.

Я люблю, когда меня бьют по попе. Улучшается кровообращение, и попа моя насыщается жизнью. А ещё боль резкая почему-то отдаёт удовольствием именно между ног, и я хочу проникновения.

Ещё шлепок, я гаркнула, как чайка, и начала быстрее прыгать на члене. Ещё шлепок, и внутри всё сжалось от трепета и потекло. Ещё, и я, прихватив груди, чтобы сильно не тряслись, начала не просто скакать, я бёдрами виляла, чтобы ствол внутри меня везде побывал.

А потом мужские твёрдые пальцы, до рези в глазах, сильно вцепились в ягодицы, и мужчина, снизу вверх, стал входить самостоятельно. Перед тем, как излить семя, орган увеличился в размере, пробив меня в глубины, и я сорвалась на вой и затряслась всем телом.

Да я похудею, блин!

Затраханная, я блаженно посмотрела на небо в дыру.

А мне никуда не надо идти. И не надо ничего делать. Если только покушать приготовить…

– Я последнее что ела, кусок Анькиного пирога, – замученно усмехнулась я.

Лёшка просунул руку мне под шею и подтащил к себе.

Только в этот момент, я почувствовала, как колется сено.

– Соня, – задыхался Лёшка и болезненно застонал.

– Что, болит? – коварно поинтересовалась я, уложив ладонь на замученный член.

– Ага. Мне раз в полгода положено голодание или строгое воздержание в еде. Ты со мной?

– Одной капустой питаться? – спросила я, но возмущённо не получилось, скорее безразлично. Дыхание не выравнивалось, пульс не успокаивался.

– С морковкой, – ответил Лёшка и чмокнул меня в висок.

– Живём, – тихо рассмеялась я. – А чай есть?

– Нет, в магазин сходим.

– А далеко идти?

– Восемнадцать километров в одну сторону.

Я простонала и, перевернувшись на бок, уткнулась носом в его потное плечо. Наслаждалась его телом, его запахом.

– Можно же на машине, – буркнула я.

– Нельзя, Сонюшка, надо пешком ходить, это полезно.

– Но там же медведь, – плаксиво, жалобила мужчину.

– Налево - деревня, а прямо - трасса. Звери близко к людям не подходят.

– Восемнадцать километров это близко? Сколько же до трассы?

– Двадцать.

– Еб*ть, – протянула я и замерла, потому что замер мужчина.

– Открывай-ка рот, зайка, – зло усмехнулся Леший, скидывая меня со своего плеча.

***

Отсутствие кофе, чая, стрессов. Тишина и скудная пища растительного происхождения, ключевая вода. Никакого интернета, телевизора, из развлечений только секс. Много секса. Всё это привело к тому, что я почти всё время спала.

Отсыпалась за всю жизнь. В обед два часа и ночью двенадцать часов. Хотя самих часов не было, Лёша говорил. У него внутренние работали.

Тушёная капуста осточертела на третий день. Мне лучше морковку погрызть. Если в первый день я умяла половину сковородки, во второй тарелку, то в третий пару ложек съела два раза в день.

Вначале я распухла, а потом из меня вышла вся вода, и я почувствовала лёгкость.

Но вес меня беспокоил совсем мало. Я была в расслабленном состоянии.

Лёшка сводил меня в баню. Там меня порол веником, достаточно жестоко, потому что листья слетели, и была я высечена голыми прутьями. Кричала, как недорезанная и сбежала от Лешего в речку купаться. Вода, как молоко парное.

История с баней запомнилась как что-то страшное. Я сильно ругалась и пообещала сексуальный бойкот, если он хоть раз мою толстую драгоценную попку ещё тронет. Именно Леший клятвенно обещал, что никакого садизма больше не будет. Говорил он с тюремной феней, доказывая мне, что я самая любимая женщина в мире. На вопрос, откуда такой говор, не сидел ли Васин в тюрьме, ответ получила отрицательный. Лёша в тюрьме не сидел, но Леший где-то нахватался.

В какой-то момент я перестала боятся этих мужиков. Для меня стало нормальным, что их двое. И с ума я не сошла.

Делать мне ничего не разрешалось, доски таскать, дрова рубить. Готовить еду не надо, Лёшка сам всё делал. Поэтому я вымыла весь дом, постирала бельё. Нашла одежду его матери. Влезла в старый бюстгальтер и прекрасное ситцевое платье, которое было мне коротковато, но легло по фигуре. Цветы на платье сохранили цвет: на нежно-розовом фоне, фиолетовые и голубые розочки. Тапочки кожаные стали моими навсегда.

Было в наличие мыло и щётки с зубной пастой. Так что жизнь удалась, особенно, когда Лёшка выдал мне бритву в собственное пользование, и я смогла ещё и за телом поухаживать.

Каждый день мы куда-то ходили, километров на десять. Смотрели красоты, заглядывали в заброшенные деревни. Много разговаривали.

– Знаешь, люди рыскают по заброшенным деревням, ищут антиквариат, – говорила я, когда мы наведылись в очередное заброшенное поселение, к которому не вели дороги. Шли по берегу реки и не сразу его нашли. Там осталось два дома и торчали в высокой траве три печки.

Комары меня не кусали, Лёшка заботливо перед выходом намазал меня вонючим кремом, и теперь как комар старался близко ко мне не приближаться.

– А потом продают его на блошином рынке, – закончила я мысль.

– В этой деревне мародёров не было, – заявил Васин. – Хочешь, что-нибудь унести?

– Да, что тут унести можно, – хмыкнула я, разглядывая халупу с провалившейся крышей, что ушла фундаментом в землю и покосилась, от чего треснули рамы и повылетали стёкла.

– Посмотрим, – таинственно ответил Лёша и смело пошёл к дому, рассекая траву.

Мы вошли в покосившуюся дверь. Лёшка своими длинными руками вначале дёргал потолок и только после того, как убедился, что на меня не рухнут доски сверху, впустил в дом.

Бытом не пахло совсем. Только гнилыми досками и гулял приятный сквозняк. Стены были чёрными, имелся элемент мебели на кухне. Полы местами провалились.

Лёша взял меня за руку. И я с удовольствием смотрела на его сильные предплечья. На них ветвились вспухшие вены, и напрягались мышцы. Он очень сильный мужчина. Стонать в его руках одно удовольствие.

Мы прошли кухню и оказались в небольшой комнате, где на, чудом сохранившемся, столе стоял старый чемодан. Огромный, потёртый уже непонятного цвета.

Лёша подошел к столу, щёлкнул замками на чемодане и открыл его. Я почему-то ожидала увидеть швейную машинку. Но там блестела медная погнутая труба.

– Патефон? – изумилась я, когда увидела несколько пластинок в тканевом кармашке.

– Скорее граммофон. Хотя я не специалист, – ответил Лёша. – Забираем?

– Конечно! – обрадовалась я.

С чемоданом наперевес мы вышли из заброшенного дома и отправились на берег реки. У Лёшки был за спиной рюкзак с водой и перекусом.

Жрать хотелось до ужаса! Но «перекус» - это морковка. И бутылка родниковой воды. И сколько бы я не страдала, оставалось только боярышника на поле пожевать и смириться со своей диетой.

Мы грызли морковку на песчаном бережке. Ветер у реки сдувал насекомых и уносил каркающие, глухие звуки музыки.

Лёша заводил граммофон специальной ручкой, укладывал лепесток на неровную поверхность виниловых пластинок, и появлялись мелодии.

И это напоминало сон и какую-то фантасмагорию или постапокалипсис, когда все люди умерли, и осталась только я с мужчиной-психом.

Я не сразу привыкла к тому, что некуда спешить. Что можно провести на поле час или два. Заняться сексом на природе под шарпающие звуки пластинки. Не опасаться быть замеченной или сфотографированной. Потому что вокруг ни души.

Возвращались мы уже вечером с добытым раритетом. Говорили, вспоминали школу.

Оказалось, Лёша дружил с Севой и Лесей, нашими одноклассниками. Они и в школе были дружны, а потом втроём поступили на экономический факультет. Лёшка вылетел с первого курса и ушёл в спорт. Вначале купил крохотный тренажёрный зал, а потом стал расширять свои владения. Он – тренер по фитнесу. Занимается исключительно мужской аудиторией. К нему обращаются, когда нужно привести тело в порядок и выделить мышцы на теле. Скульптор у нас Лёша, тучных, зажравшихся телес.

А Сева с Лесей отучились, стали профессиональными экономистами-аналитиками и во всём Васину помогали. Но в последнее время он старался к ним не лезть. У тех родился вначале один ребёнок, а потом двойня. И супружеской паре уже не до друзей. Хотя они и мелькнули на вечере встречи выпускников.

О том, что у Лёши за диагноз и как так случилось, что он его приобрёл, мы договорились, поговорить позже, когда он с духом соберётся. Но муж ( не могу привыкнуть) клятвенно заверил, что шизофрении у него нет. Это он к тому, что мы не предохраняемся, и дети должны родиться здоровыми.

***

Проснулась я в кровати, когда солнце уже к полудню подступало. Попа, высеченная в бане, тяжелела, ныла и, несмотря на всю жестокость, требовала ещё. Мне только вспомнить восхищённый взгляд Лешего, когда я орала от его веника, как опять закручивалось и горело всё между ног.

Это медовый месяц.

Надо же насладиться до тошноты, чтобы потом расслабиться.

Я лениво перекатилась на край кровати. Лёшка спал мало, поэтому я редко заставала его рядом по утрам.

Стащив с кровати одеяло, я прошла по половицам к окну.

Алексей Яковлевич Васин скашивал косой траву вокруг дома. Освободился проезд во двор и хорошо было видно внедорожник. Прямо у окон росло три яблони, за ними три сирени. Цвет уже сходил с кустов, но было отчётливо видно, что одна розовая, другая голубая, а третья сиреневая. Как платье ситцевое. У матери Лёши был конкретный вкус на цвета.

Без травы стало чисто, красиво и комаров немного.

Лёшка на солнце загорел сильно. По пояс раздетый работал. Мышцы красивые выделялись на мощном теле. На голове платок чёрный, как бандана, волосы сдерживал. Не брился пару дней, чёрной бородкой оброс.

Что ж ты, мужчина, делаешь со мной?

Я приоткрыла форточку. Лёшка на звук оглянулся.

– Иди поцелую, – позвала я и тут же закрыла форточку, чтобы насекомые не залетели.

Лёшка улыбнулся белоснежной улыбкой. Неспешно, не теряя улыбки, прислонил к сирени косу, лезвием вверх и, сорвав с головы платок, направился в дом.

А я, прикрывшись одеялом, прыгнула на кровать и стала ждать.

Босоногий пришёл, спортивки свои стянул и, подойдя к кровати, достал свой смуглый, твёрдый ччле из трусов. Смуглый, как его "старший друг" и такой же крепкий.

– Целуй, – немного надменно, немного повелительно сказал он.

Я села на край дивана и выставив грудь вперёд, приоткрыла рот. Вся возбуждено подрагивала, в ожидании сладкого "леденца".

Лёшка любит оральные ласки. Мы можем в любом месте слиться в поцелуе и полчаса сосаться. Мы уже исследовали позу «69», нам она очень подходит, мы её любим.

А ещё муж у меня извращенец и любит шлёпать. И всё бы было плохо, но я сама люблю, когда меня шлёпают.

Нам пока ничего не надоело, мы пылаем и горим. Притираемся друг к другу. Знаем, что кому нравится. И хочу заметить, что Лёше нравятся такие вещи, от которых я вспыхиваю от смущения.

В этот раз мы кончили одновременно. Лёшка рыча, зарылся в мои груди, а я тихо смеялась.

– Лёша, – позвала я.

– Слушаю, – поднялся вверх и поцеловал меня в губы. Внимательно смотрел в глаза.

– В магазин надо. У меня через неделю месячные.

– Ты лишишь меня сладкого? – он так натурально расстраивался, что мне иногда казалось, что он не шутит, а по-настоящему поражён и удивлён до глубины души.

– Привыкай.

– А как насчёт другого? – вскинул чернильную бровь.

– Нет, – я попыталась его скинуть, но если Лёша не хочет, чтобы его скинули, хрен с места сдвинешь.

Я уставилась на него недовольно, а он бодался со мной взглядом.

Это он анальный секс выпрашивал. Хочет попробовать. Я тоже хочу, но опасаюсь.

– Обещай подумать.

– Обещаю, – сказала я и скинула его на кровать рядом.

Он распластался, весь довольный и удовлетворённый.

– Завтра с утра съездим в магазин.

– Съездим? – удивилась я, натягивая свои трусики. – Не пешком?

– Нет, – улыбка на полных губах стала шире. – Завтра ты учишься водить машину.

– Лёшка!!! – взвизгнула я от восторга и кинулась обратно в подушки и одеяло, целовать мужчину, который осуществляет мечты.

– Одевайся, – его рука пошлёпала по попе. – Пойдём, что покажу.

***

Лёшка траву косил и оставлял сушиться. Но там, где остался последний покосившей дом, который наполовину был разобран, потому что Лёша ещё и дома разбирал, трава была уже высокой. Колосилась.

Над цветами полевыми порхали бабочки, летали мохнатые пчёлы, и особой красотой сверкнула пролетающая мимо нас ярко-синяя с зелёным отливом стрекоза.

Воздух был необычайно ароматным.

Ярко светило солнце, дул тёплый ветерок, и на поверхности воды появлялась рябь. Шумели кронами лиственные деревья.

И я, как в детстве, хватала взрослого за руку и тащила собирать цветы. Раньше это была моя мама, теперь Лёшка.

Нам спешить было некуда, поэтому Лёша ждал, когда я сплету для него венок из первых летних цветов.

Он стоял такой прекрасный, такой весь таинственный. Закусив набок травинку, наблюдал за мной свысока и чуть улыбался. В нём сочеталось много непонятных мне вещей. Но я не торопилась узнать о Лёше всё. Оно откроется со временем, пока нужно закрепить свои чувства, чтобы не испугаться, не взбрыкнуть и не оставить его одного в этом мире. Потому что не только мне он был необходим. Лёшка любил меня и нуждался во мне.

Вся его опека, забота смешивалась иногда с жёсткостью, но так это компенсировалось безграничной взаимной любовью, что я млела.

Люблю.

От стройности и силы, до мирного характера. И даже взрывной Леший не портил моего отношения к этому мужчине.

Я встала на носочки и возложила венок на его иссини-чёрные волосы. И стал мой обожаемый муж выглядеть, как мифический древнерусский воин. Который в поле мирен, а в бою яр.

Лёша склонился ко мне за поцелуем. Руки его сплелись вокруг меня. Я, оказавшись в объятиях, податливо разомкнула губы и впустила его мягкий, сладкий язык.

Любит целоваться.

– Ты зачем рюкзак взял? – улыбнулась я.

– Красить буду, – он взял меня за руку и повёл дальше по заросшей тропинке.

А я как девчонка прыгала и задевала ладонями, пахучую траву. И блаженно прикрывала глаза, когда большой палец мужчины, поглаживал мою ладонь, а рука то и дело поправляла распущенные волосы.

В этой части деревни мы ещё не были.

В зарослях открылся погост. Почти не осталось могилок. Только шесть за кованным забором. Там стояли деревянные кресты, выкрашенные тёмно-зелёной краской, с пожелтевшими фотографиями за мутными стёклами. Был между могилами поставлен стол и скамейки самодельные. Вокруг всё засыпано гравием и трава не росла.

Дальше покосившиеся надгробия. А за ними у высоких дремучих елей возвышалась старинная полуразрушенная церковь.

Лёша сгрузил свой рюкзак на столик. Извлёк банку с краской и кисточкой. Без промедления, приступил к покраске крестов.

Здесь были похоронены Васины. Два деда, две бабки и мать с отцом.

Маму Лёши я однажды видела, она на какой-то праздник к нам в школу приходила. Не на выпускной точно.

Это была полная кареглазая женщина. На фотографии она улыбалась. Лёша похож внешне на маму, а вот фигурой в блондина папу.

– Отчего они умерли? – спросила я, и взялась вырывать травку вокруг могил, чтобы освободить место бережно посаженым многолетним цветочкам, которые проклёвывались своими малиново-фиолетовыми лепестками.

– Отец от инфаркта, у матери был диабет, – пояснил Лёша, не отвлекаясь от работы. – Не так давно умерли. До конца в деревне жили. Я их хотел в город забрать, отказались.

– Можно я тебе помогу? – увидела я, что Лёша взял две кисточки.

– Конечно, покрась столик и скамейки, – улыбнулся он.

Я выпрямилась и встала, как вкопанная.

В стороне от погоста на берегу реки паслись кони. Самые настоящие! Две лошадки белые в яблоко, а другие каурые. И два жеребёнка.

– Лёша, лошади! – не сдержала восторга.

Почему я себя чувствовала младше его? Он со мной, как с ребёнком. Ну, да. Где я лошадей видела? А ведь так в детстве просила маму купить лошадь, её бы можно было на балконе держать. Смешно? А мне нет. Уже тридцать лет, а я верхом ни разу не сидела.

– Здесь ферма была, – он всё так же умилённо улыбался. – Сгорела вместе со скотом и птицей. Батя мой лошадей пожалел, выпустил.

– Жалко скотинку. Давай их покормим, погладим.

– Сонюшка, лошади не собаки. Они к тебе не подойдут ни за какую еду. Они свободу любят. Тем более это уже второе поколение дикого табуна.

Я ещё мгновение наслаждалась видом диких лошадей, насильно подавляя желание сбегать погладить, а потом взялась красить скамейку и столик. Положила Лёшкин рюкзак на щебень из него выпала пачка сигарет.

Лёшка потянулся и взял себе сигарету. В пачке лежала зажигалка. Он кинул взгляд на церковь, словно боялся, что его оттуда увидят и прикурил.

Быстро в четыре руки справились. Я даже умудрилась не испачкаться. Кисти Лёша сложил в пакет, а пустую банку забрал с собой, не стал в лес выкидывать.

Но обратно мы не пошли. Лёша взял меня за руку и повёл в сторону церкви.

***

***

Каждое место имеет свою энергетику. Бешеные дети, резвящиеся в коридорах детской поликлиники, пропитывают стены своей безмятежностью, а иногда плачем. И когда все уходят, ты чувствуешь, что место это детское.

Когда я переступила порог разрушенной старой церкви я ощутила благоговейное настроение. В передней стены были исписаны, там где уже не было деревянного пола остались следы от костра.

Несмотря на все разбитые окна в церкви было холодно и пахло сыростью.

Но в целом, всё было убрано.

И я даже догадывалась, кто убирал здесь.

Лёша неожиданно перекрестился и посмотрел вверх.

Там на облупленных стенах остались элементы древней росписи. Старинный фрески, исчерченные трещинами, освещались солнечными лучами, что попадали в окошки с выбитыми стёклами, и поражали насыщенностью красок.

– Ты крещён? – спросила тихо, словно идёт служба.

– Нет. А ты?

– И я нет. Но ты ходишь сюда, – я внимательно рассматривала остатки образов и золочёных крестов.

– Хожу, – согласился Лёша. – Убрал здесь. Однажды восстановлю её.

– Это твоя мечта? – я крутилась на месте, ощущая что-то невероятное внутри.

– Да. Я выкупил все участки в этой деревне. Это моя земля. Хочу построить здесь что-то вроде оздоровительной базы отдыха.

– Это наверно дорого, – отозвалась я, рассматривая ангелов в синих одеждах.

– Дорого, – согласился Лёша. – Фитнесс-клуба не хватит. Но Бог подаст, если угодно будет.

– Откуда ты про Бога знаешь? – хмыкнула я, получилось ехидно, и я тут же осеклась.

– Сева с Леськой воцерковились недавно, – ответил он и пошёл на выход.

И мне показалось, я его обидела.

– Трэш тоже у нас верующий, – тихо сказала я, следуя за ним.

– Человек кроме как физически и интеллектуально должен духовно развиваться.

– И ты молишься? – щурилась я от яркого солнца, когда мы вышли наружу.

– Молюсь, – спокойно ответил Лёша, рассекая траву.

– Что просишь? – не в курсе можно ли такое спрашивать.

– Обязательно просить? Благодарить можно. Вот тебя мне послали, чем не радость, – усмехнулся Лёшка и обнял меня.

– Погоди, погоди, – я стала его отпихивать от себя. – Я просто… Ничего не знаю по этой теме…

Но очень хочу. Всего пара минут в разрушенной церкви, а я почувствовала, что мир мой не будет прежним.

– Это не ко мне, Сонюшка, – печально улыбнулся Лёша. – Я мало что знаю.

Мы возвращались домой в тишине. Лошади играли у реки. Насторожились, заметив нас. Провожали взглядами.

Ветер поднимался и разметал лошадиные гривы, и мои волосы.

– Дождь будет, – сказал Лёша, – надо крышу на сеновале залатать.

– Зачем? – недоумевала я.

– Чтобы не сгнило, – не понял, что такого.

– Так ты…, – я остановилась и заглянула ему в глаза. – Ты лошадей всё-таки подкармливаешь.

– Они сами приходят, – рассмеялся Лёша и отделился от меня, сгрузив рюкзак.

В дом я не вошла. Постояла в предбаннике, глядя на страшную тёмную лестницу, ведущую на чердак.

Решилась.

Медленно по скрипучим ступенькам поднялась наверх. Там было темно, и была ещё одна дверь. Напряжённо я открыла её.

Очутилась на чердаке, как в отдельной комнате. Думала увижу старые вещи, но кроме потёртой детской кроватки с погремушками, ничего из вещей не было. Голые доски над ними бельевые верёвки с прищепками. А я бельё на улице развешивала. У стен на лесках висели ароматные пучки трав.

– Соня! – позвал меня Лёша.

– Лёш, тут травы! Давай, чай заварим.

– Да они старые. И я ничего не понимаю в них.

– Зато я понимаю, – хоть в чём-то я его уделала.

Улыбнулась и стала собирать пучки для травяного чая.

Стемнело быстро. Пошёл дождь. И мы с Лёшей перед сном, под светом керосиновой лампы, пили травяной чай и наслаждались вкусом тушёной капусты.

***

По стёклам барабанил дождь. Теплился огонёк в керосиновой лампе у дивана. И в полутьме мужчина снимал с меня сарафан. Он проезжался ладонями по шее, потом по груди. Его горячий нежный рот припадал к соскам. Собирал груди вмести и елозил по ним своей щетиной, облизывал и ласкал.

Жаркие поцелуи спускались ниже, а ладони поддерживали спину, опрокидывая меня на кровать, что уже пропиталась нашими запахами, и была нашим семейным ложем.

Острый язык вошёл в ямку пупка, затем ниже. Руки раскинул мои ноги, пальцами раздвинул половые губки и подержал их открытыми. Потом лизнул от входа в лоно до клитора. Возбуждённый бугорок всосал и стал играть им.

Я только рукой прикоснулась к его спине, делая знак, и Лёша перекинулся через меня, подставляя к моему рту, наполненному слюной свой твёрдый член. Я обхватил орган рукой и провела вверх-вниз. Лизнула по всей длине и аккуратно ввела в рот, услышав, как простонал мой муж.

Он делал неглубокие поступательные движения вглубь, а сам ввёл в меня палец. И я изогнулась, запрокидывая голову назад, заглотила член, как можно глубже. Не с первого раза он вошёл полностью, но я постаралась. Мне было так приятно, возбуждение накатило, а в такие моменты, я готова на всё.

Я кончила без предупреждения. Разум затуманился, и я пропала на время из реальности. Только почувствовала, как жжёт горло горькая сперма, как выходит пульсирующий орган из горла, головка проезжается по языку.

Но это не всё. Я точно знала, что будет ещё.

Секс в этот вечер был лилейным. Мужские ладони блуждали по моему телу. А я цеплялась за жёсткие ягодицы мужа, прижимая его к себе, как можно ближе. А потом мы сменили позу. И я услышала любимое: «бампер» от Лешего. Он брал меня сзади, охватывая мою попу. Вдалбливался со всей силы, вызывая у меня крик.

Схватил за волосы, прогнул в пояснице и накренился.

Теперь я хорошо изгибалась. Тренировка.

Больно за волосы держал, лизнул в ухо:

– Не вздумай худеть, зайка, – рыкнул Леший и продолжил меня трахать с неистовой силой, пока с рёвом не кончил.

А потом, сплелись телами и уснули под одним одеялом, убаюканные шумом дождя.