Глава 36. Вита

Десять минут. Тянутся безумно долго. Я считаю их, пока стою у двери. За порогом — тишина. Ни шагов, ни звонка, ни стука. Только гул в ушах и холодный кафель под босыми ногами.

Сажусь на пуфик у двери. Сижу ещё столько же. Тишина давит на плечи, как бетонная плита. Его нет. Он не придёт. И тут наступает откат. Жёсткий, как удар под дых.

Может, он просто психанул и ушёл. А вовсе не ко мне поехал. Андрюха его выбесил своим представлением, Вадим развернулся и поехал домой. А я сижу как дура, жертву из себя изображаю.

Жалость к себе накатывает волной — липкой, противной. Опять напридумывала. Дура. Сколько можно ломать себя об одну и ту же закрытую дверь?

Слёзы предательски скатываются по щекам, горячие, одна за другой. Я тру глаза кулаками, дышу ртом, чтобы не всхлипнуть. В голове щёлкает: всё. Это в последний раз. Больше ни слезинки из-за него. Никогда. Говорю это вслух, чтобы слова закрепились. Голос дрожит, но я стискиваю зубы до скрипа.

Стук. Резкий, настойчивый. Три удара.

Я подпрыгиваю, сердце колотится где-то в горле. Делаю шаг к двери, прижимаюсь к глазку. Вадим. В тёмной куртке, волосы растрёпаны ветром. В руке пакет. Приехал.

Закусываю губу до крови. Открываю. Нос шмыгает, щёки мокрые.

Он замирает на пороге. Взгляд скользит по мне: сначала лицо, потом ниже, цепляется за опухшую, посиневшую ногу, возвращается к глазам. Лицо меняется — с напряжённого на растерянно-испуганное. Плечи чуть опускаются.

— Очень больно, да? — спрашивает тихо.

— Очень, — выдыхаю, и слёзы срываются заново, горячие, бессильные. Я уже не сдерживаюсь.

— Поехали в травмпункт, быстро. — Командный тон, но в глазах — паника. — Сверху накинь что-нибудь, я донесу до машины.

Протягивает руку, хочет перехватить за локоть. Я отшатываюсь.

— Нет. Не поеду. Нет.

— Вита, не капризничай. Если больно и наступать не можешь, то это стопроцентно перелом. Поехали.

— Не поеду я, — пячусь назад спиной.

— У тебя там палец уже синий, ты прикалываешься, что ли, Вита? — Он заходит, закрывает дверь, бросает пакет на пуфик.

— Всё не так плохо. Правда.

— Я вижу. И плачешь ты не от боли, ещё скажи. — Голос его срывается.

— Угу. Смотри, я даже стоять могу. — Делаю шаг, морщусь.

Он оттесняет меня к кровати — мягко, но настойчиво.

— Садись.

Сажусь. Он опускается на корточки, берёт мою ногу, кладёт себе на колено. Пальцы его рук уверенные, движения — аккуратные. Начинает разматывать полотенце, которым я так старательно замотала стопу. Я смотрю на него сверху вниз. Странно, боль притупилась, нет пульсации, только тупое распирание и жар под кожей. Но вид — ужас. Алый педикюр, который я делала неделю назад, теперь выглядит нелепо рядом с отёком и синяком, расплывающимся, как акварель по мокрой бумаге.

Вадим вздыхает — глубоко.

— Пошевели ступнёй, — просит тихо.

Кручу осторожно, в одну сторону, потом в другую.

— Теперь сгибай. И пальцы тоже. Все.

Сгибаю. Он следит за каждым движением, брови нахмурены, губы плотно сжаты.

— Я притронусь?

— Угу.

Начинает ощупывать пальцы. По одному, аккуратно, медленно.

— Больно?

— Нет.

— А тут? А так? А теперь? Точно? Совсем?

Поднимает глаза. В них — такая сосредоточенность, что дыхание перехватывает. Я вижу в его взгляде не жалость, а почти физическое напряжение. Он боится сделать мне больно.

— Точно.

— Вроде целая. Просто ушиб сильный. Связки, может быть. — Встаёт, идёт к двери. Сердце сжимается в комок. Уходит? Опять? Но он берёт пакет, достаёт оттуда тюбик.

— Это противовоспалительное. Снимет боль и отёк.

Выдавливает немного геля, начинает втирать. Движения невесомые, едва касаются кожи. Пахнет ментолом и чем-то аптечным, резким. Холод расходится по стопе, снимая жар, и я невольно выдыхаю.

— Не больно?

— Нет.

— Хорошо. Ложись, ногу на подушку. Должна быть повыше.

— Я не могу, я хотела ужин готовить. — Пытаюсь подняться, ставлю ногу на пол, резко вдыхаю.

Он подхватывает меня — одной рукой под спину, другой под колени — и кладёт на кровать так быстро, что я не успеваю ахнуть.

— Лежать. Я приготовлю. Что делать, говори. — Берёт декоративную подушку, подсовывает под ногу.

— Там, — показываю на раковину. — Рыба, овощи…

Он кивает, делает пару шагов. Кухонная зона крошечная, развернуться негде, всё в шаге друг от друга, но ему это не мешает.

— Понял. Всё сделаю. Лежи.

Моет руки, выкладывает форель на противень, солит, перчит. Движения точные, без суеты. Я наблюдаю. Это лучше любого обезболивающего. Забота. Рыцарь, всё-таки. Не дракон. Хотя радоваться рано.

Ставит противень в духовку, включает её.

— Овощи уже мытые, — говорю тихо. — Я хотела сделать салат.

— Хорошо. Будет тебе салат.

Режет огурцы, красный перец, помидоры, лук, зелень. Быстро, но аккуратно. Нож стучит по доске ровно, без спешки.

— Чем заправить?

— Масло. В ящике слева от духовки.

Он достаёт бутылку оливкового, льёт в миску, но не мешает. Отставляет чашку с салатом в сторону.

Садится на барный стул у стойки, лицом ко мне. Кладёт ладони на столешницу. Взгляд падает на часы на стене, потом — на меня. Смотрит внимательно. Прямо в глаза. Не отводит.

Я смотрю в ответ. Не могу отвести. Внутри всё сжимается. Кажется, ещё секунда — и всё снова сломается. Как всегда. Как в прошлый раз. Поэтому молчу. Дышу ровно. Жду.