Глава 24

ЖЕНЯ

Из холода в тепло; из ужаса неизвестности в понятный, почти родной мир! Театр, мой театр! Я смотрела на светлые стены, красные дорожки, белый мрамор колонн, и душа, только что сжавшаяся от волнения, тревог, предвкушения опасности, начала распускаться и таять, как покрытая кристалликами изморози роза, которую внесли в помещение. Или... как Снегурочка весной.

Галочкой на полях я отметила: это ощущение тоже пригодится для роли, надо запомнить! Положить в «копилочку». Я оглянулась вокруг себя, расстегнула куртку, плечи опустились.

«Я дома» – ни с чем не сравнимое ощущение!

А с ним нахлынувшее изнутри и сверху расслабление, внутренние слёзы, перемешанные с радостью и чем-то ещё, необъяснимым, смутным, мятным... Хотелось просто опуститься на пол и сидеть, не шевелясь, посреди холла, глядя со слезами умиления на пустые вешалки гардеробных, зеркала, торжественно белый рояль и сверкающие хрусталём под лучами солнца дворцовые люстры!

Но я не стала поддаваться приливу слабости, я пошла дальше через холл к служебному входу, с изумлением обнаружив свой портрет в красной рамке с огромными буквами: «Вознаграждение! Благодарность за любую помощь в розыске», и что самое странное, цветы и несколько плюшевых игрушек рядом. Зачем это? Невольно почувствовала себя покойницей. Точнее, привидением. Хотя я почти...

Я юркнула за служебную дверь и пошла по коридорам, вновь погружаясь в привычную атмосферу: из класса вокала доносилась ария на итальянском под пианино. Кажется, из оперы «Риготетто», из двери справа скрипичное стаккато, из учебного зала чуть дальше – мужской хор. Стук молотков – это наверняка из плотницкого цеха, где творят декорации, на балкончике за лестницей курила молодая художница в широком оранжевом свитере с вымазанными синей краской руками. На небольшой площадке с диванами и фикусами скопились тётеньки из обслуживающего персонала и что-то обсуждали. Даже их я была рада видеть, хотя они у нас все подобраны, как под копирку, с печатью высшего образования на челе, апломбом, с короткими седыми стрижками и объёмистыми фигурами. И вдруг одна из них обернулась, подскочила на месте и ахнула. Все разом всполошились и бросились ко мне навстречу под крики:

– Это же она! Евгения! Женя! Балерина! Жива! Нашлась!

Э-э... А они меня все знаю? Ведь раньше не очень-то замечали и не все здоровались. Я моргнула и вежливо поприветствовала их, совершенно не готовая массово обниматься. Вообще-то я ценю дистанцию за пределами танцевальных поддержек. Но тётенькам это было невдомёк, и я оказалась в плену тёплых рук, мягких грудей, халатов, фартуков и вязаных свитеров.

– Как ты, деточка? Полиция наша спасла? Живая, как хорошо! Где ты была? Ты цела? Тебя не обижали?

Я вспомнила, что Серёжа говорил про вопросы. Они уже сыпались на меня, как разорванные бусы. Кажется, это только начало... Но пока ведь нельзя ничего говорить! – мелькнуло в мозгу, и я принялась бормотать, тщетно пытаясь выпутаться из народной любви.

– Спасибо, спасибо, всё хорошо... Мне репетировать...

– Олег Сергеевич! – кто-то громко выкрикнул имя нашего директора. – Берсенева нашлась!

И теперь уже произошло катастрофическое: тромбон буркнул и прервался на полуноте, все двери классов открылись, и тенора, преподаватели, музыканты, наши балетные, мои девчонки из кордебалета, декораторы, Римма Евгеньевна и даже итальянцы-коучи, которые репетируют с нашими оперными арии на иностранном языке, все высыпали в коридор и на площадку. И кинулись ко мне. Вопли, вскрики, комментарии, всеобщая радость, суета, контр-альту чуть не выбили глаз трубой, кому-то из любви отдавили ногу, но никто не разругался.

Ой... А я думала, что до меня никому дела нет в этом театре. Как же приятно!

Я улыбалась, здоровалась, снова улыбалась и повторяла:

– Хорошо. Я в порядке. Теперь со мной всё хорошо. Не надо пока полицию... Я потом... потом да... Спасибо, я тоже рада! Очень благодарна... Нет, ничего не болит... Благодарю...

И вопросы, вопросы, вопросы, улыбки, беспокойство с искрами радости, облегчение, дружеские касания. Я почувствовала себя, наверное, как Джастин Бибер, упавший со сцены к фанатам. И это было неожиданно, это было хорошо! Почти счастливо.

«Наконец, меня заметили, я больше не тень, одна из многих!» – пронеслось в голове и потухло. Круговоротом мыслей и эмоций снесло недавние события и страх, оставив лишь лёгкую взволнованность. Я стала пустой и тёплой. В центре внимания! О, Боже, нет худа без добра! Даже наш интеллигентный директор улыбается со всеми, он же вообще не обращал на меня внимания...

И вдруг мой взгляд выцепил в окружившей толпе черноволосую с мелкими штрихами седины голову, возвышающуюся над многими. Чёрные глаза злого гения блестели. Дорохов, раздвигая всех, приближался ко мне, как эсминец к лодке. Оказался напротив, встал. Выдохнул. И уверенно взял обе мои руки в свои. Прохладные, уверенные, жёсткие.

– Наконец-то! Ты в порядке, Женя? – пристальный взгляд вглубь, прямо за зрачки.

– Да, – оробела я.

– С возвращением, блудная дочь. Будем разбираться? – вкрадчиво, с неподдающейся расшифровке улыбкой сказал Дорохов.

Я кивнула, чувствуя мурашки по коже. А Дорохов провозгласил:

– Расходимся, человеку надо прийти в себя! – и обратился к директору: – К вам или ко мне, Олег Сергеевич?

– Давайте к вам, – согласился директор.

Дорохов так и не выпустил моей руки и потянул меня за собой, крикнув в массу:

– И пусть нам принесут кофе! Три! В мой кабинет!

У меня пересохло в горле. Римма Евгеньевна и несколько девчонок перестали радоваться.

Мда, это было что-то новенькое...

* * *

Кофе стремился сбежать из чашек с лёгким парком над пенкой капуччино. Моя куртка висела на вешалке рядом с пальто Дорохова, и в этом было что-то неприличное. Вкрадчивое смущение, мурашками на цыпочках то и дело захватывало меня в свои лапы, и потому хотелось сделать две вещи: отвесить куртку хотя бы на стул и поджать под себя ноги, на которые то и дело бросал взгляд Дорохов. И то, и другое было невозможно, так что прелюбодеяние куртки и пальто продолжалось. Господи, о чём я думаю?! Или это всё стресс и ажиотаж?

Наш директор, Олег Сергеевич, человек деловой, но до мозга костей интеллигентный, несмотря на свой мягковатый южнорусский выговор, не сочетающийся с тропическим загаром, светлым костюмом и явно подкрашенными волосами, делал вид, что ничего не происходит. Он помялся, сел в кресло напротив офисного дивана, оккупированного мной, и спросил, наконец:

– Евгения... Силовые структуры доложили нам о похищении, и средства массовой информации тоже, так сказать, поставили в курс дела. Общественность обеспокоена. Поэтому не волнуйтесь, пропущенные вами дни не будут засчитаны как прогулы. Больничный... вас устроит?

Я моргнула.

– Наверное. Я не знаю, как оправдывать похищение...

– Я тоже не знаю. И отдел кадров, ибо это беспрецедентно. Но это не главное, Евгения, – вздохнул Олег Сергеевич и поправил полу пиджака. – Скажите, Бога ради, вас не... обижали? Возможно, нужен врач? Психолог? Скорая помощь? Валерьянка? Право слово, я не силён в этих делах, но театр окажет вам любую посильную помощь!

– Спасибо... Не надо... Меня не обижали, – поторопилась ответить я, чувствуя, как горячеют от прилива крови щёки и подбородок. – Меня совсем и не тронули, только немного придушили до бессознательного состояния. Это было ужасно, но теперь я в порядке.

– Душили?! – воскликнул Олег Сергеевич, а Дорохов выругался совсем не по-балетному.

– Не долго, – кивнула я. – Я ничего не помню, мгновенно потеряла сознание...

– Это и к лучшему, право слово, наверняка к лучшему, – осторожно похлопал меня по плечу директор, заёрзал на чёрном кожаном кресле и спросил: – Если нужен отпуск, театр готов...

– В разгар сезона? – подал голос Дорохов.

И я сразу же выпалила не своим, а каким-то дурным, писклявым голосом:

– Нет, не нужен отпуск. Я хочу работать! Я работала! Все эти дни, чтобы не потерять форму! Класс, репетиции! Посмотрите, как вытерлись пуанты!

У Дорохова взлетели изумленно брови на лоб, а Олег Сергеевич нервно заморгал.

– Что ж, похвально, Евгения, похвально. В условиях агрессии и насилия, это пожалуй, даже героически – такая преданность делу! Так что если потребуется, театр готов... – Он встал, словно ему было неловко от моего присутствия, впрочем, мне и самой было не комфортно, и я старалась не думать, что именно директор имел в виду под фразой «не обижали», хотя думалось и весьма отвратительно.

Боже, сколько ещё раз мне придётся услышать этот вопрос? Серёжа сказал «много». Холодок снова пробежал по моей спине. Директор застегнул пиджак и повёл шеей, будто та затекла.

– Ну, вы отдохните, Евгения, пару-тройку часов, а лучше дней. Сейчас вам уж точно стоит пересидеть в уютном кабинете Игоря Дмитриевича.

– Но я...

– Нет-нет, – театрально развёл руками директор, – не возражайте, не уговаривайте. Можете заказать что угодно из нашего ресторана, девочки принесут. За счёт театра. Но приходите в себя здесь. Это приказ директора!

– Хорошо, – обомлела я.

Олег Сергеевич, кажется, отошел от шока и испытал даже некоторое довольство собой, вернул осанку, расправил плечи и позволил себе улыбнуться кончиками губ. Подумалось, что если бы у директора имелся хвост, он бы непременно его сейчас распустил. И хохолок над головой.

– В общем, отдаю вас в полное распоряжение Игоря Дмитриевича, он всё равно танцовщикам отец родной. Я рад, что всё обошлось, очень рад. Право слово, душа заходилась при мысли, что одна из наших красавиц пропадет навсегда, – изливая вовне эту тираду, директор медленно, но верно плыл к двери. Взялся за ручку, раскрыл дверь, занёс ногу в отполированном ботинке за порог и обернулся, уже исполненный своей обычной первородной важности, чтобы сказать: – Но если понадобится помощь, театр протянет руку! Непременно, Евгения! Мы ценим молодые кадры! Особенно такие!

Угу...

Дверь торжественно за ним закрылась. Мы с Дороховым уставились на неё с таким видом, с каким смотрят на внезапные титры в кинотеатре, ожидая по меньшей мере, ещё бонусов и вырезанных сцен. Затем наш злой гений подошёл к двери, щёлкнул замком и сказал совершенно обычным голосом:

– Выхода на бис директором не ожидается. Странно, что ты ничего не попросила.

Он подошёл ко мне стремительно и вдруг склонился, опершись на одну из мягких диванных подушек, заменявших поручни так, что я вся оказалась под ним. Сердце ухнуло.

– Теперь давай, говори без обиняков: действительно всё нормально? – потребовал Дорохов. – Мы тебя из петли или из запоя вытягивать не будем?

– Я не собиралась. Нормально. Зачем?

– Прекрасно, – кивнул злой гений, сверля меня чёрными глазами. – Главный пафос от директора ты слышала, можешь просить разное, но сильно наглеть не рекомендую. Сергеич пока напуган силовыми структурами, из него можно верёвки вить, потом отойдёт и будет жалеть.

– Что просить? – не поняла я.

– Денежную помощь, премию и прочий соцпакет, – выдал Дорохов равнодушно, будто думал о другом.

Мне ужасно захотелось пить и подумалось о том, что общаясь с Терминатором, я не испытывала подобного стресса, если не считать тот день, когда я ударила его гантелей.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍– М-можно кофе? – спросила я.

– Можно. – Дорохов переставил белую казенную чашку с блюдцем ко мне поближе и навис снова. – Теперь скажи: это правда? Тут нечего хлопать ресницами и придумывать на ходу. Я должен знать, тем более принимая в расчет, что я твой руководитель, а спрашивать будут все, кому ни лень. Итак, ты стала любовницей этого холёного борова?

– Кого?! – округлила я глаза, судорожно пытаясь понять, в чём суть вопроса.

Терминатор женат?! Что за чушь, откуда Дорохов может знать Терминатора? Тем более, что Серёжа не был ни холёным, ни боровом, ни уж тем более моим любовником, хотя... Нет, один поцелуй не равен адюльтеру!

– Хм... Так я и думал. – Злой гений сверкнул глазами, выпрямился, наконец, освободив меня от плена собственного парфюма, но лишь на секунду, чтобы сунуть мне в руки планшет с лентой новостей.

Я увидела свою фотографию, бандита в машине, того, что приказал меня убить, других, Серёжу со спины и какое-то рыхлое лицо, похожее на руководительницу хора моей бабушки. Прямо за моим плечом.

Я перевела глаза обратно на мрачную фигуру за рулём, перестала дышать. Вся сцена у ночного пруда встала перед глазами так, словно в голове включили повторный показ киноленты. Ужас, ощущение неизбежности вернулось, и я задрожала. Проговорила, указав на главного бандита в машине:

– Это он... приказал меня убить...

Стало жутко холодно, всё тело сотряслось крупной дрожью, стуча зубами и пальцем о жидкокристаллический экран, я пыталась подобрать слово и не могла. Дорохов изменился в лице. Подсел ко мне, обнял.

– Ну, ну, Женя, тебя уже никто не пытается убить. Не надо истерик.

Оказавшись под мышкой главного, я подняла глаза.

– П-правда? Всё закончилось? Он сказал, что закончилось, но это так на с-самом деле?

В лице Дорохова появилась непривычная мягкость.

– Кто сказал?

– Тот странный парень, который спас меня. Не убил. А потом привёз обратно.

Душа воспротивилась тому, чтобы называть Серёжу странным парнем, но он сам так сказал, хотя было в этом что-то неправильное.

– И кто это был? Он здесь есть? – поинтересовался Дорохов.

– Да, вот этот, со спины.

– А это кто? – ткнул пальцем на мужчину с лицом пожилой хормейстерши Дорохов.

– Этот? Не знаю. Он ничего не приказывал. Кажется, он упал в пруд прямо с машиной и чуть не сбил меня, когда я шла после спектакля домой. Он вылез, весь мокрый, я хотела скорую, но тут эти люди...

Дорохов выдохнул с явным облегчением. Его пальцы придавили меня крепче.

– Ну вот и славно, Женя. Так и говори журналистам. А лучше ничего не говори, ссылайся на потерю памяти, интриг будет больше. Ведь что есть театр? Сиюминутное действо, здесь и сейчас на сцене и в жизни. Запомни, Женя, и в жизни. Время на сцене очень коротко! Но только так добиваются главных ролей! Всегда нужно быть немного больше, чем норма, немного наглее, безумнее, фатальнее, всего должно быть слегка чересчур...

Раскалённые интригой глаза Дорохова оказались совсем рядом с моими. Это было странно. Это было опасно, но я перестала дрожать, будто из зрачков в зрачки передалось чувство, противоположное страху, горячее, несмотря на прохладу его ладоней, как желание бороться.

Злой гений почувствовал изменение во мне, лицо его стало ещё ближе. По моему телу прокатилась жаркая волна. Во рту пересохло, но тут Дорохов отстранился и сказал:

– Пей кофе.