Глава 25

ЖЕНЯ

Даже через два часа Дорохов не позволил мне уйти, улыбаясь подозрительно, словно держал за спиной двух тузов. Он спрашивал об учёбе, о моих кумирах, любимых постановках, о Китае, о том, как мне работается в труппе. Всех, кто стучал в дверь, отправлял восвояси.

Главный будто ничего особенного и не делал. Больше не садился так опасно близко и не нависал. Просто предложил конфет, затем вина. Налил кроваво-красный напиток в тонкостенный бокал на высокой, хрупкой ножке, подал с затаённой улыбкой, в которую было гораздо больше вложено, чем в его слова. Стройный и высокий, как все балетные, жилистый и сильный, тоже благодаря профессии, Дорохов передвигался без резких движений, но очень стремительно. Каждый шаг в стенах тёмного кабинета, как разбег перед прыжком. Не ввысь... Кабинет ему явно был тесен, жал в плечах.

Отмечая движения, за которыми сквозил темперамент, я думала: «Наверняка Дорохов танцевал завоевателя Красса из Спартака. Да и роль Бориса Годунова тоже подошла бы злому гению».

У Серёжи лицо было куда проще, зато добрее. Я отпила вина, уговаривая себя, что стоит привыкать к главному, если хочу стать примой, но рядом с ним быть... не хотелось. Теперь почему-то особенно, словно это было неправильно.

На самом деле, до этого я редко видела худрука крупным планом, балетными больше занималась Римма Евгеньевна, педагоги или помощник Дорохова. Он же спускался к нам, как император к плебсу и далеко не для того, чтобы одарить милостями.

В театре именно Дорохов был полноправным властителем балета. Директор нас не трогал. Мы жили отдельным миром, соприкасаясь с оперными лишь на совместных прогонах или в очереди в столовой. Едва вступив в должность, Дорохов сразу показал, что казнить он любит: зарвавшихся или чем-то недовольных легко выводил из графика выступлений, а то и мог вообще снять с репертуара. Ира Лысенко из «старичков», к примеру, которая громко возмутилась тем, что её заменили мной в «Сильфиде» потом обнаружила себя выступающей раз в две недели.

Я совсем не радовалась, хотя пережила неприятные моменты из-за её выкриков мне в лицо. Но я считала такое наказание ужасным, потому что это не только потеря формы и голод по сцене, тебе просто будет нечего есть с голым окладом в двенадцать тысяч рублей. Мы, артисты, основное получаем за выход на сцену. Как смеялся папа, «работаем сдельно»: три «Снегурочки» оттоптать, пять «Щелкунчиков» отпахать, полторы «Золушки» и два Корсара — вот и на квартплату заработал и на салат из шпината. Ну, это ему смех, дело на самом деле нешуточное!

* * *

Сейчас, когда я оказалась наедине с Дороховым, стоило, наверное, пользоваться моментом, но очень тянуло сбежать. Пожалуй, так я и сделаю.

– Спасибо большое. Очень вкусные конфеты, изысканное вино! Ваше внимание и время было очень лестно для меня, – проговорила я, вставая, – но теперь учше мне, пожалуй, пойти в класс.

– Не спеши, Евгения, – оборвал меня Дорохов и кивком указал обратно на диван, – я сам знаю, что тебе лучше и когда.

Я присела на краешек, а он заявил:

– Ты так и не подала официальную заявку на главную роль в «Снегурочке», Женя. Передумала?

– О, простите, я не успела. Я напишу!

– Дать тебе форму?

– Да, пожалуйста.

Стандартный листок лёг передо мной. И ручка.

– И ты реально считаешь себя способной на эту партию?

Я подняла глаза.

Моё «да» прозвучало как никогда уверенно. Я на самом деле чувствовала, что смогу! Благодаря времени в доме на берегу я теперь точно знала, что выносливости у меня хватит на весь балет целиком. Ноги почти не отваливались к финалу. Это раньше я сомневалась, ведь в Академии мне не давали мне главных ролей, только сцены: адажио из «Спартака», картину из «Дон Кихота» и вступление из «Сильфиды»... Да, отношения с ведущим педагогом у меня не сложились, она называла меня «пигалицей» и «лошадью» с переменным успехом в зависимости от настроения. На последнем курсе у меня так упала вера в себя, что я была не уверена, что мне хоть одна компания1 предложит работу. Зато я теперь держу удар перед негативом. Я распрямила плечи и сказала, удивляясь сама себе:

– Игорь Дмитриевич, я знаю точно, что партию Снегурочки могу станцевать хорошо. Я уверена в этом.

Левая бровь Дорохина изогнулась изумлённо:

– Настолько?

– Да, я репетировала. И записывала все, что делаю. Просматривала, как получается. Так что да, я уверена!

Волнение мурашками по спине не в счёт, это как перед выходом на сцену и в открытый космос.

Главный присвистнул и протянул ко мне ладонь.

– Запись есть?

Я принялась копаться в сумке в поисках флэшки, но, увы, не обнаружила.

– Простите. К сожалению, запись осталась у похитителя.

Дорохов убрал руку и посмотрел на меня испытующе:

– То есть он тебя записывал? Quelle malaise2! И ты хочешь сказать, что ничего не было?

Я смутилась так, что даже закашлялась.

– Нет, не он. Там просто была хорошая аппаратура... Я сама...

– Хм, конечно, – чуть склонил голову Дорохов и засунул руки в карманы, опершись бёдрами о край стола в своей любимой позе. – Аппаратура. А скажи-ка, Евгения, ты на самом деле не интересуешься политикой?

– Нет, зачем?

– Тех, кто стоит у руля, лучше знать. Разве ты это не понимаешь?

– Возможно. Но мне не интересно.

– А вот это глупо, Женя. Будь то провинция или столица артисты балета, тем более примы и корифеи – это те, кого приглашают на рауты в высшее общество. В посольства и на приёмы. Постепенно появляются поклонники, покровители, меценаты...

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍– Да? – я закусила губу, снова чувствуя в воздухе неловкие намёки.

И тем ещё больше удивила Дорохова, интерес в глазах стал отчётливым.

– Помилуй Бог, ты в самом деле настолько невинна и наивна, что не думала об этом?

Я покраснела.

– Не думала. Я просто хочу танцевать.

– Занятно. Неужели ты девственница?

Я поперхнулась и, наверное, стала пунцовой.

– Нет... Но я правда не думала.

– Ну тогда слушай: бесплатный вводный курс, – заметил он. – Ты балерина – и это само по себе ценность, это статус, конечно, пока ты в театре, пока на сцене. Надо помнить об этом. Для толстосумов и партократов присутствие нас, представителей утонченного мира искусства, – это как признак хорошего тона хозяев, принадлежность их к аристократии, если хочешь. Классика! Мы для них – носители того уровня культуры, которого у них никогда не было и будет. А так же неизбежный показатель их хорошего вкуса, как дорогой коньяк, лучшие духи, изысканный антиквариат и томик Толстого в кожаном переплёте, которого они не читали.

– В самом деле? – Я удивлённо взглянула на Дорохова.

Тень из окна падала так, что лицо главного показалось маской. Очень красивой, обрамлённой гривой волнистых волос, и тем не менее, не живой. Я вновь подумала о Серёже.

– Да, дорогая, – ответил Дорохов. – Артист должен нарабатывать «баллы» популярности и нужный круг. Иначе окажешься где-нибудь... здесь.

Он обвёл взглядом кабинет, и я вслед за ним. Воздух небольшого пространства был напоен ароматами дуба и коньяка, швейцарского шоколада и пралине из затейливой коробки на столе, мужского японского парфюма и... Мраморная охотничья собака, лежащая изгибом вокруг позолоченной чернильницы на постаменте, выбивалась из прочего интерьера.

– Вы пишете чернилами? – спросила я, желая вернуть разговор в любое другое русло.

– Нет, это подарок, – ответил Дорохов и снова улыбнулся. – У умных артистов подарков бывает много. Ты производишь впечатление умненькой девочки, даже несмотря на наивность.

– Спасибо, – я опустила ресницы, мне опять стало неловко, будто подтекст его слов вместе со взглядом скользнул, как сквозняк, мне по юбку. Я сжала колени и одёрнула кисейный подол репетиционного наряда. – Простите, я так долго отвлекаю вас от дел. Мне всё же не стоит злоупотреблять вашим временем...

– Сиди, там экскурсия. Артистам и публике лучше не сталкиваться, тем более в наших обстоятельствах. Итак, ты уверена, Женя, в своих способностях?

– Да.

– Я устрою тебе просмотр. Завтра. Или послезавтра. Один выходной всё же рекомендую взять.

– Хорошо, спасибо. А что за экскурсия? Школьники?

– Журналисты, принесла нелёгкая. С твоей пропажей они ходят тут, как цыгане дружною толпою по Бесарабии, – причмокнул губами Дорохов и посмотрел на дорогие часы в золотой оправе, сверкнувшие сапфиром под лампой. – Но нам ещё не пора выходить в люди.

– Нам?

– Да, распоряжение свыше. Олег Сергеевич открестился и велел разбираться мне. С некоторых пор я предпочитаю слушать то, что велят силовые структуры. Научен. По твоему поводу звонил некий московский функционер из федеральной безопасности, Константин Тихомиров. Вы с ним в каких отношениях? Знакомый?

– Нет, – растерянно мотнула я головой. – Первый раз слышу это имя.

– Какая ты загадочная, Евгения Берсенева! Офицеры ФСБ звонят по твоему поводу, бандиты не убивают, беглые миллиардеры называют своей любовницей! Без году неделя в театре, и уже все журналисты города знают твоё имя... А у тебя на всё один простой ответ: «Нет, я не знаю». В тебе определённо что-то есть!

– Но ведь я действительно не знаю! – воскликнула я. – Это лишь стечение обстоятельств! Может быть, этот Тихомиров – следователь?

– Ну-ну, может быть, – усмехнулся Дорохов. – Впрочем, имей в виду: такие связи тоже полезны балеринам. Сама Майя Плисецкая пробивала себе роли через хорошего знакомца в КГБ, когда руководство Большого было против. Послушай, милая, а ты часом не собираешься последовать её примеру?

Я даже не сразу нашлась, что сказать. Молчала, хлопая ресницами и смотрела на злого гения. Потом всё же произнесла:

– Мне приятно, что вы сравниваете меня с великой Плисецкой, но, боюсь, вы что-то поняли превратно.

– Ну что ж, это хорошо. Поступай умно, докажи, что ты готовая артистка. И если на просмотре не опростоволосишься, считай, что тебе повезло: роль будет твоей.

– Правда?! – я не поверила своим ушам.

– Всё покажет результат просмотра. Твоё упорство мне уже нравится.

Дорохов потёр длинные пальцы, думая о чём-то своём, затем взглянул на часы и прошёл к двери.

– Я покину тебя ненадолго. Мне надо позвонить. Будь хорошей девочкой.

Звук проворачиваемого в замочной скважине ключа снаружи меня добил.

О нет, я опять заперта! Да что же это такое?!

Взгляд упал на два стационарных телефона на столе главного. Этого видимо, для звонков не достаточно? И тут в голову снова пришла мысль о Серёже, о том, что я не знаю его телефона, а он не спрашивал моего... Боже, а каким образом мы встретимся? А мы вообще встретимся?!

1Так называют балетные труппы

2Какая неловкость (франц.)