Глава 27

ЖЕНЯ

«Для всего нужно расстояние», – говорила моя бабушка. И была права, театр подтверждает это каждый день: грим вблизи вовсе не настолько же привлекателен, как из зрительного зала, чувства на сцене преувеличены, эмоции – выпуклы, но издалека — правдивы... Вот только расстояние не нужно, когда мчишься на такси, сломя голову, на показ, который может решить твою жизнь в искусстве!

– Нельзя ли побыстрее? – спросила я таксиста.

– Светофор, – ухмыльнулся он.

О, Боже, почему никто никак не изобретёт телепорт!

«Театр — это концентрация эмоций, иначе в нём и нет смысла. Поэтому, – думала я, считая километры, приближающие меня к мечте, – Дорохов прав: всё должно быть слегка чересчур, иначе нельзя! Вот только где она — эта грань между слегка и гротеском?»

Я вбежала в холл, как метеор бросилась переодеваться. А затем так же внеслась в класс для разогрева. Римма Евгеньевна в спортивных брюках и джемпере показывала новую связку, спиной ко всем, лицом к зеркальной стене. Худая и высокая, с коротким каре на седых волосах, она двигалась так легко и воздушно, словно ей было не пятьдесят семь, а восемнадцать:

– Начинаем с четвёртой позиции. Затем андедан раз. И два. И три. И-и... поворот, сутеню, поворот. Пуантэ вперёд и влево. И оп-пади-пада. Пике. Па-де-бурре. Пируэт раз-два. Заканчиваем в четвёртой. И считаем заново.

Она развернулась и удивилась:

– Берсенева? Что ты тут делаешь? У тебя выходной!

– Здравствуйте, Римма Евгеньевна, – стараясь не смотреть на её привычно задравшуюся штанину, она этого, ох, как не любит. – Игорь Дмитриевич назначил показ на два. На Снегурочку.

Девочки во главе с Элкой зашушукались, по мне скользнули взгляды самых разных оттенков: от дружелюбных до ехидных. Да, в театре всего чересчур.

– Тогда чего ты ждёшь? Разогревайся! – И Римма Евгеньевна хлопнула в ладоши и крикнула остальным. – Всё понятно? Начинаем с четвёртой. И-и...

Аккомпаниатор играл любимую её мелодию из «Моей прекрасной леди», но я уже не смотрела, я сбросила сумку и принялась за станком точить носки, чувствуя себя при этом очень живой. Знакомые звуки, знакомые голоса, знакомые движения. И раз, и два...

Из сердца изливалась радость: я дома, я занимаюсь, всё нормально, мой класс и наша обожаемая стерва Риммочка Евгеньевна, сейчас она мне была даже мила! Пожалуй, вместе с радостью из сердца и с солнечными лучами из окон лилась любовь. Ко всему, что происходило вокруг, к тому, что живу, дышу, танцую!

Из-за спины слышалось.

– И ещё, раз-два-три, поворот. Элла молодец! Лиля, не спать! Па-де-бурре. Жанна, не жалей себя, посмотри на Берсеневу – вот кто хочет работать! И работает по-настоящему! Всем равняться на неё!

Я даже обернулась, поражённая услышанным. Римма Евгеньевна тут же прикрикнула:

– Женя, не отвлекайся. Ногу тяни выше в арабеске. Ты можешь, я знаю!

И вдруг улыбнулась мне сдержанно со своей статью княгини-эмигрантки, обедневшей, но не сломленной. Я тоже улыбнулась, провела носком по полу и вскинула ногу на максимум. Потому что точно знала: сейчас педагог говорила не о движении, а о моём будущем в целом. С ума сойти, она верит в меня!

* * *

Не прошло и двадцати минут, как Дорохов вошёл в класс собственной персоной. Римма Евгеньевна хлопнула в ладоши и велела всем разойтись. Стремительно и многозначно главный прошёл через зал ко мне.

– Готова? – спросил он.

– Да, – улыбнулась я с робким достоинством.

Он развернулся к нашим балетным и громко заявил:

– Просмотр на Снегурочку пройдёт сегодня на главной сцене. Начинает Берсенева!

– Она же и заканчивает... – съехидничал кто-то из девчонок, кажется Ира.

Смешки. Окрик Риммы Евгеньевны. Зачитан список фамилий. И дверь за Дороховым закрылась. Я ему, наверное, даже завидую – вот кому плевать на мнение прочих. Хотелось бы и мне просто не замечать подобного.

Ну что же, мой звёздный час или час провала?! Нет, Серёжа сказал танцуй! Значит, всё получится! Как может не получиться? Я смогу!

И под новым фейерверком взглядов и перешёптываний я подхватила сумку и вышла в такт гулко ухающему сердцу.

* * *

Дневная сцена мало похожа на подмостки во время спектакля: нет декораций, яркого света, рамп, покашливаний и затаённого дыхания зрителей из зала, всей этой мощной энергии ожидания, восторга, соучастия. И тем не менее, чёрный слегка покатый, вытоптанный деревянный пол значил сейчас даже больше! Не помню, чтобы когда-либо Дорохов проводил показы в зале...

Выглядывая из-за кулис, я увидела его в самом центре, Римму Евгеньевну и других педагогов. На штативе стояла камера. В раскрытые двери поглядывали ребята. Я вдохнула и выдохнула, осаждая волнение.

Дорохов сказал:

– Начинаем! Евгения, соло Снегурочки, начало первой картины.

В динамиках грянул Чайковский, сразу стало легче дышать – я уже пропиталась этой музыкой, сделала её своей. Оркестр гремел, сначала радостный, струящийся, скрипичный, затем нарастающий, как метель, басами и ритмом. И я выпорхнула с прыжком на сцену, вычеркнув начисто из головы прежнюю партию в кордебалете. Теперь я Снегурочка, я несусь в санях, запряжённых в снежную бурю. Играю со снежинками, такая же, как они, но немного иная, чуть-чуть капризная и шаловливая, юная принцесса из ледяного дома, разбалованная отцом, правителем зимы.

Мои ноги переступают на пуантах быстро-быстро, точечно, слегка касаясь, – кристаллики льда не могут встать на всю стопу, они только дотрагиваются до припорошенной земли и взлетают снова. Прыжок. Полёт. Глиссад, пике, аттитюд. И снова игра с подружками-снежинками. Сейчас воображаемыми, но папа был прав: у меня очень богатое воображение! Я порхала по сцене, повторяя полёт снежных хлопьев, кружащихся у бронированного окна кухни, вместе с Чайковским и ворохом несуществующих снежинок. Но... музыка прервалась.

– Достаточно! – громко, словно в рупор, сказал Дорохов, вырывая меня из зимней сказки. – Теперь конец первого акта. Встреча Мизгиря со Снегурочкой. Ты ведь всю партию выучила, Евгения?

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍Я кивнула, переводя дух, слегка сумасшедшая от танца. Но как можно не «сойти» с «ума», не потерять здравость, чувствуя себя мистической девушкой, выпорхнувшей из-под ёлки?! Всего должно быть слегка чересчур...

– Николай, прошу на сцену! – вызвал Дорохов нынешнего солиста, партнёра Арины Воеводиной.

Боже, а я ведь ни разу не репетировала с поддержкой! Ни-че-го... – ответила я сама себе. – Я учила последовательность. Значит, справлюсь.

Я закрыла глаза на мгновение, переключаясь и вспоминая сцену. И вместе с этим, как ветром по веткам, пришло осознание: Снегурочке ведь захотелось познать чувства, когда она их уже познала, но ещё не поняла...

Я встала вглубь сцены, якобы удочерённая Бобылём и Бобылихой в Берендеевке, готовая влиться во всенародный праздник, а сердце моё застучало взволнованно в разливающемся по крови вопросом: «У Снегурочки и Мизгиря, как у меня с Серёжей?»

Ведь так! Совсем так! – пронзила ясность. Я ведь не поняла, что я... А я же на самом деле...

И чувство волнующее, неожиданное, трогательное, совсем робкое и нежное, как первый подснежник в прогалине замороженного, заколдованного зимой леса, охватило душу.

Снова радостными, праздничными аккордами Чайковский взорвал тишину зала. Со звоном медных тарелок, барабанами, струнным оркестром в народной теме до тех пор, пока не спела протяжно труба, и аккорды прервались.

Уже в образе, смешанном с бурей настоящих чувств, я взглянула на Колю Хвыленко и замерла, представив и практически увидев в нём Серёжу. Скрипки вкрадчивые, осторожные, будто предупреждали меня о чём-то. Мои шаги навстречу мужчине, которого я совсем не знаю, были такими же... На пальцах. К нему, от него – и хочется, и страшно.

Коля следил за мной и отступал, изображая поражённого встречей молодого купца. А меня-Снегурочку неумолимо влекло к нему. Было боязно и нестерпимо желанно — познать, кто он, этот мужчина, который так всколыхнул душу. Не выяснить — невозможно!

Шаг к нему, ближе, ближе, дотронулась до сердца и отпрянула... Мизгирь околдован, он весь только мой, взгляд, внимание, но он ещё не осознал, что влюблён без памяти. Однако больше никого на свете для него не существует: ни Купав, ни Любав. И вот я смелею: кладу руки Мизгиря себе на талию. Они горячие – почти, как у Серёжи. Он робеет, придерживает меня лишь одной, покачивая на ней, вытягивая, сгибая в локте. Вся мелодия вокруг и мои движения похожи на колыбельную, напетую, чтобы все прошлое забылось и сознание уснуло. Я, как царь-птица, совсем чужая, непонятная, красивая, взмахиваю руками и склоняюсь до полу.

Он подчиняется. Я становлюсь ещё смелее: прошу жестом поднять меня. Мизгирь не может отказать и поднимает меня, трепещущую, на вытянутых руках над своей головой. И снова крепнет в душе ощущение, что это Серёжа, что я сейчас скользну вниз по его плечу, он притянет меня к себе и поцелует. Но со мной лишь Коля, партнёр. Тоже русый, тоже высокий.

Хотя, кажется, и Коля чувствует волны трепета, проносящиеся во мне и закручивающиеся в бёдрах энергией, адресованной не ему... Совсем не ему.

Как зачарованный под тонкую, разрывающую сердце лиричностью мелодию, Коля-Мизгирь пытается уйти, но не может оторвать взгляд. А я думаю о Серёже, эмоции на пределе, они струятся ко мне извне и изнутри, сами движут мной, выученные движения уже не нужно контролировать. И Снегурочку не остановить. Она приближается в порыве, в жажде ласки и нового чувства. Я кладу голову партнёру на грудь. Да, я не склоню ему на плечо, не достаю. Но я чувствую его тепло и ту... любовь. Словно рядом Серёжа.

И снова поддержка – ещё выше, а затем головой вниз. Аккуратная, трепетная, будто я на самом деле статуэтка из льда. Под чувственную флейту и крадущиеся скрипки Мизгирь качает меня на руках, как маленькую, и потом нехотя усаживает на пол. А мне хочется-хочется показать ему что-то из моей сказки, ведь мы — существа из разных миров, и я рассыпаю ладонями снег, подбрасываю его вверх. Мизгирь не выдерживает переполнившей его нежности и на виду у всех гладит меня по щеке. Впрочем, тут же убирает руку. А я пытаюсь ладонью сохранить след такого долгожданного тепла. Но где же он? Уже нет рядом.

Как это о нас! От Чайковского рвётся душа...

Я не знаю, где он и кто! Я не знаю, где заканчиваюсь я и начинается образ. Мы едины. Снегурочка замирает. По моей щеке невольно сбегает слеза.

Музыка прервалась. Четыре минуты длилась сцена, а будто все эти дни пережиты заново: сложные, тёплые, полные загадок. Но теперь — в танце.

Из глубины зала раздались аплодисменты. Я очнулась: Римма Евгеньевна хлопала, стоя... И Дорохов. Я подняла глаза и вздрогнула: в дверном проёме показалась мощная фигура мужчины. Серёжа?!