Глава 28

ТЕРМИНАТОР

Я хотел проследить, что Кролика Роджера вернули во дворец, к жене и тапочкам, я хотел убедиться, что журналисты сработают, как часы, я планировал рвануть к Жене..., и в результате где-то лежал. Или ехал. Сознание включалось и отключалось мазками. Чужие голоса рядом бормотали:

– Контузионное заброневое ранение. Подозрение на мышечное кровотечение и перелом рёбер. Есть крепитация. Гематома. Флотации нет. Константин, Константин, вы нас слышите? Скажите, как вы себя чувствуете?

– Хреново, – с сипом выдал я, и всё снова поплыло.

– Сколько вам лет?

– Государственная тайна...

– Шутит, значит, всё нормально. Да, Константин, Костя?

– Жить будем... – качаясь, как в колыбели, ответил я и снова улетел куда-то от невозможности вдохнуть.

Очнулся, когда кто-то полез в карман моих брюк. «Там телефон Зубра!» – мелькнуло в голове, и я схватил чью-то руку, чуть не задохнувшись от боли.

– Спокойно, спокойно, Константин, мы просто положим ваш телефон рядом, чтобы не выпал, – ласково сказал женский голос.

– Нет. – Я раскрыл глаза, увидел луноликую медсестру в форменной куртке. – Мне надо позвонить.

– Всё подождёт, Константин, у вас шок.

– У меня не шок. У меня работа, – выдал я.

– Отпустите, мне больно.

– Простите, – я выпустил женскую руку. Без телефона. Я проследил. Достал из другого кармана рабочий смартфон и попытался найти контакт Зорина.

Через боль и невозможность дышать в ответ на привычное, резкое «Да, слушаю» я прожевал и выплюнул слова, как сумел:

– Цель у меня. Все арестованы. Объект у СОБРа. Вам лучше быть здесь.

– Сергей! Что ты говоришь? Что случилось?!

У меня опять всё поплыло перед глазами, я глянул на туманную медсестру, а может, врача, включил на громкую связь и спросил:

– Меня куда?

– Госпиталь Росгвардии, – ответила она, хлопая накладными ресницами.

«А хорошо приклеены, не отваливаются...» – подумал я и снова куда-то провалился вместе с чувством досады и незаконченного дела.

* * *

Во рту сушь и мерзость. Стоп! А когда я надрался? И с кем?

Даже не открывая глаз, я понял, что как-то не очень одет. Вместо брюк и свитера с рубашкой хрень больничная. И воняет спиртом и лекарствами. Ненавижу этот запах! Я потянулся встать, как обычно с рывка, и чуть не задохнулся, словно лёгкие свернулись в дулю, которую мне и показали. Чёрт!

Кровати в госпитали явно не предназначались для таких, как я. Пятки упирались в изножие. Упс, а где мои носки? А телефоны?! Меня прошиб холодный пот от боли, но я тут же услышал знакомый голос Зорина:

– Спокойно, спокойно, Костя. Не дёргайся. Додёргался уже.

– Егор Максимыч? – удивился я, увидев выплывающего откуда-то от окна полковника. – Сколько я был в блэкауте?

– Без сознания? Мне хватило, чтобы прилететь. Но операция прошла хорошо.

– Зачем операция? Я же в бронике был...

– Ну спроси этих хирургов, зачем они осколки ребра обратно собирали. Пусть бы так мотылялись, да?

Я моргнул, облизнул сухие губы. Зорин в белом халате поверх пиджака наклонился. Хм, а он изменился за этот год. И без того сухощавый, он будто курага на солнце, подскукожился слегка лицом, хотя плечи всё такие же широкие. Ну, работа нервная... Он протянул мне столовую ложку с водой. Не задумываясь, я жадно выпил.

– Ещё.

– Обойдёшься.

Я смотрел в бесцветные глаза, на рыжеватый, неприкаянный ёжик и подумал о том, что даже Терминаторы стареют, как Шварц... А жаль.

– А Кролик Роджер? – спросил я.

– Борщи кушает со щами дома, – скривился Зорин. – Ты вообще что за самодеятельность устроил?

– Ориентировался по обстоятельствам, – снова облизывая губы, ответил я, попытался перевернуться и поморщился, стиснув зубы. Ахать и охать не к лицу было. – Телефон Зубр дезактивировать не успел.

– Знаю. В этом ты молодец. Врачи еле выковыряли из твоих пальцев даже после наркоза. Займусь расшифровкой.

– Все из группы точно за решёткой? – обеспокоился я.

– Угу, – Зорин смотрел на меня с недобрым прищуром. – О балерине своей беспокоишься?

Мне стало неловко, я отделался лишь кивком.

– В порядке она. Ты хорошо её обработал: про тебя ни слова. Про похищение толком тоже. Ни полиции, ни журналистам.

Я не смог сдержать улыбку: моя Снежинка, умничка, какая же умница, кроха... Сердце где-то под бинтами забилось сильнее. Зорин сощурился ещё злее.

– А вот ты не в порядке.

– Да ничего, выкарабкаюсь, Егор Максимыч. У меня каких уже только ушибов и гематом не было. Я один раз даже приземлился неудачно...

– В плане здоровья выкарабкаешься, конечно, Константин. Ты вон какой бугай. А вот из того дерьма, которое ты развёл, надо ещё постараться.

Я стиснул зубы, сжал кулаки.

– И что вы мне пророчите? Погоны снимите?

– Это не мне решать. Но операцию ты провалил.

– Ушёл стукач? – нахмурился я.

– Не в том дело, – сухо ответил Зорин. – А в том, что мне поступило прямое распоряжение сверху — объект не возвращать.

– В смысле? – опешил я. – Почему? А государственный имидж? Мы же взяли его под охрану!

– Это больше не твой уровень доступа, – бросил Зорин и достал диктофон. – А теперь расскажешь всё, что произошло, под запись, протокол подпишешь после.

Под рёбрами обожгло. Нет, не обида. У меня возникло ощущение, что меня предали. Судя по лицу Зорина, у него тоже. Вот только кто из нас прав, а кто виноват? Следствие покажет? Ладно.

В любом случае, я знал на что шёл. И ради кого. Она в порядке, а я выплыву. Наверняка. Я везучий.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍* * *

Пренеприятный разговор с Зориным закончился моим временным отстранением от дел и обещаниями новой головомойки. Миловидная медсестра шлёпнула мне обезболивающий укол, врач показал впечатляющую россыпь рёбер на рентгене и велел спать, пугая посттравматической пневмонией. У открывающихся периодически дверей в мою одиночную палату я заметил пару широких спин. О, да у меня личная охрана! Какая честь! Впрочем, сбегать я пока не собирался. Мне в самом деле пневмония не нужна.

Одно не давало покоя: Петька Горячев, который служит в столичном штабе, сказал, что в верхах все волосы дёргают на голове по поводу пропажи нашего объекта из сопредельного государства. Почему же Зорин говорит о распоряжении «из верхов» слить Кролика Роджера? Петюня что-то не знает или Зорин врёт? И других вариантов было много: вредный Кролик Роджер кому-то не угодил, не поделился или, может, попросту перебили ставку?

Я не дурак и помню, что до последнего это было не решено. Впереди выборы у нас, и выборы там. Кто кому перешёл дорогу и кому надо испортить имидж, в том числе и страны.

Мой бы дедушка сразу сказал: американцам. Я хмыкнул, и рёбра мне отомстили.

Отдышавшись, я резюмировал: всё гораздо занимательнее, чем выглядело сначала. Осталось выяснить кому выгодно. А потом будет легко. Это как писать детективную пьесу с конца: определить, кто убийца, а потом уже и сюжет сложится. Мне хорошо удавалась подобная задача, ещё когда мы в Щепке на первом курсе баловались написанием пьесок и сценариев на лекциях вместо того, чтобы слушать седовласого профессора, гундосящего о философии и истории религий.

В высокое окно госпиталя бились тонкие ветки тополя, будто отбивали азбуку Морзе на фоне серого неба и плывущих облаков. Не люблю ростовские ветра!

Я хотел было позвонить Горячеву, но обнаружил, что ни одного мобильника в моей палате нет. Точно! Изъял же чёрт старый для проверки. Ни ручки, ни бумаги, да и шевелиться было не очень. Ладно, я терпеливый. Буду прикидывать на пальцах. Тем более, что загривок снова покрылся мурашками, подсказывая мне лучше любого аналитика, что далеко не всё так просто. А то, что не раскопано, требуется раскопать, не так ли? Даже звёздочек на погонах не жалко ради такого случая.

Валяюсь кабачком? Тоже хорошо! Будем считать, что свыше мне дана пара суток на передышку и дедукцию. Кстати, в разговоре с медперсоналом надо бы от южного акцента избавиться, а то эти мягкие звуки и простонародные словечки уже въелись в лексикон. Даже с Женей их употреблял. А она петербурженка!

При мысли о ней стало нежно, словно эта трогательная девочка коснулась щеки своей тонкой ладошкой. Я закрыл глаза и вместо схем и стратегий позволил себе немного переключиться, индульгировал себе каплю нежности и расслабления. Представил мою кроху в прозрачной юбочке, на пуантах. Чудесная!

Мурашки снова пробежали по телу, но теперь совсем другие. Я ощущал подобные, когда слушал Бетховена ночью в наушниках на полную громкость, глядя в звёздное небо и гуляя по Невскому; когда, затаив дыхание, смотрел за игрой великих на сцене БДТ1; когда зависал перед «Последним днём Помпеи2» в Русском музее; когда смотрел «Список Шиндлера» и «Шпионский мост». Мурашки... Потому что Женя сама по себе — чистое искусство, непорочное, непостижимое, несущее собой то, от чего жизнь кажется светлее и самому хочется осветлиться...

Как яблочный сок без мякоти, – добавил внутренний циник, но я от него отмахнулся. Я после наркоза, мне можно т расчувствоваться.

И вообще, когда встречаешь человека, одно существование которого делает мир ярче, светлее, правильнее, радостнее, сам становишься другим. Как распахнутая форточка в апрельский день. Когда ты понимаешь, что этого человека могут не просто забрать у тебя, а уничтожить, ты готов на всё. Лишь бы та жизнь продолжалась. С тобой или без тебя. Просто смысл и радость, и яркость остаются на свете, пусть не рядом с тобой, но ты знаешь: она где-то там. Парит. Танцует. Смеётся. Она в безопасности. И сердцу теплее.

В этих мыслях и совсем не свойственной мне нежности я будто увидел, как мир собрался передо мной – эдакий большой шар жизни, и неприятности, боли, проблемы отслоились от него и их сдуло ветром под ноги, оставив теплиться то, что больше. Будто я был больше, и то, что у меня... к ней. А с шелухой я разберусь. Чем бы меня не пугал Зорин, я не буду ставить на карту то, что обмену не подлежит. Я люблю её. Она жива. И она танцует, наверняка танцует! Она...

Я почувствовал, что счастлив. И заснул.

1Большой Драматический театр в Санкт-Петербурге

2Картина Карла Брюллова