Глава 30

ЖЕНЯ

Мы не успели, в холле театра никого не было, съёмочная группа уже уехала. Теперь охранники смотрели на меня совсем не так, как вчера, и во взглядах гардеробщиц умиление сменилось ошарашенным недоумением.

О да, а ещё я младенцев ем по ночам! – хотелось крикнуть им.

Под папино «Дочурка, а может, не надо? Вот и уедем, давай уедем...» я прошагала, сжав кулаки к служебному входу.

Кабинет Дорохова. Дверь из дуба или сосны? Натуральное дерево. Ещё недели не прошло, как я стояла перед ней и дрожала, жалкая, неуверенная, мечтающая о светлом будущем. Прима? Ха-ха-ха! Теперь мечтать было не о чем, и терять тоже! Ва-банк, чёрт побери, не знаю зачем и крыть мне нечем, но не могу иначе! Это моя амбразура! И я без стука рванула ручку на себя.

Дорохов сидел за столом.

– В чём дело... – недовольно начал он, но осёкся, увидев моё лицо. – Евгения?

Кипя от ненависти, я направилась к нему – вектором, как ядерная боеголовка по траектории. Он быстро встал, выше меня на голову. Крикнул кому-то за моей спиной:

– Дверь закройте!

И она закрылась. Ах да, это был папа... А я за скандал погромче! Так что невзирая на внутреннюю дрожь, я прорычала, хотя не знаю, это было похоже на рык или писк:

– Как вы посмели сказать это?! Я видела! Это же ложь! Наглая ложь!

Моё обычное, маленькое «Я» оторопело от собственной смелости. Дорохов тоже. Мгновение спустя он опомнился и позволил себе высокомерную усмешку.

– Однако какое хамство! Это как ты позволила себе подобные выходки, Берсенева?! – начал атаковать он. – Порочить имя театра не стыдно? Перед отцом не стыдно?!

Меня аж подбросило от его пренебрежения, от того, что я настолько меньше и не могу отправить его в нокаут, как Терминатор тех цыган. Дорохов издевался надо мной, он не имел понятия, что такое совесть и ей же педалировал! От бессильной ярости я чуть не заплакала, но выпрямилась, уткнулась взглядом в чёрные зрачки Дорохова и проговорила медленно, чтобы не сорваться на всхлип:

– Усмехаетесь? Здорово. Но учтите, у меня есть доказательства! И я отказывалась от интервью столичным изданиям. Теперь соглашусь! И расскажу всё!

Ухмылка стёрлась с физиономии злого гения. Он шагнул на меня с хищным видом, словно вот-вот вонзится клыками в шею.

– Ты смеешь мне угрожать? Да ты далеко зашла в своих играх, дорогая!

Захотелось зажмуриться и сбежать, но ещё больше – плюнуть в эти отвратительно правильные черты. За спиной открылась дверь и послышалось папино неуверенное:

– Господа, давайте решим всё по хорошему? Вероятно, вышла ошибка...

Мне стало стыдно за него, и страх пропал совсем.

– Папа, не лезь! – выкрикнула я, не оборачиваясь.

Дверь опять хлопнула. У Дорохова взлетели на лоб в изумлении брови.

Я поправила сумку на плече и засунула руки в карманы, уверенная, что правда на моей стороне. Дорохов нервно переложил бумаги на столе из стопки в стопку. И тут же красивые губы скривились в гримасе пренебрежения:

– Кто ты такая, Берсенева? Ты же пешка, безымянная танцулька из кордебалета. А я – мировая величина. Что бы ты ни сказала, теперь тебе не поверит никто!

Он позволил себе издевательский смешок, от которого ярость во мне достигла апогея, выкристоллизовалась, как лёд на солнце. И я вспомнила слова Серёжи. Высоко подняв голову, я проговорила уже совсем другим тоном, не громко, чётко, намеренно расставляя акценты, как сказал бы он:

– Вы прекрасно знаете, что похищение было. А значит, есть и тот, кто сохранил мне жизнь и привёз меня сюда. И знаете что? Меня он пожалел, но он УМЕЕТ убивать. Так что вам следует хорошо думать, ЧТО вы говорите обо мне и зачем. Всегда.

«Я произнесла это вслух?!»

И я сглотнула, наблюдая, как Дорохов меняется в лице. В натянутой паузе он сжал одну руку другой, костяшки аристократических пальцев побелели, и злой гений внезапно сказал на тон тише, даже... хм... мягче?

– Хороший ход, Евгения, но бесполезный. Ты ничего не докажешь и не изменишь. И это решил не я. Так что не надо истерик. Если ты имеешь в виду своего лейтенанта из службы безопасности, можешь не стараться. Я навёл справки: таких нет! Никаких Тихомировых Константинов нет! Это мне сказали там, на самом верху! Ты блефуешь! Но знаешь, что? Мне даже нравится, как ты раскрылась. Твой темперамент, и новые ноты, эта хрипотца в голосе и уверенность – очень сексуально. Думаю, ты бы и Одилию станцевала, и Кармен. Таланта бы хватило. Но нет, Женя, не у нас. Тебе не повезло. Опять же, решено не мной. Так что не усугубляй и давай без скандалов: ты пишешь заявление и уходишь по собственному желанию, не по статье. А я забываю про твои угрозы.

Он протянул мне чистый лист бумаги. Злой гений. С ядовитой червоточиной в глазах. Я считала его красивым? Боже, а ведь он уродлив! Он трус! Поверил и испугался... А я ни за что, я не стану!

Лист так и провис между нами, едва не воспламенившись от напряжения. Судя по красным пятнам на щеках, Дорохов был зол, но отчего-то ничего не делал, и это тоже доказывало мне, что не так уж я слаба. Пусть я сто раз ошибаюсь, но жизнь я ему не упрощу. Дорохов это понял и отбросил на стол белый лист, тот слетел на пол.

– Зря, Евгения. Так ты бы могла ещё станцевать что-нибудь... где-нибудь.

Я поднялась на цыпочки и со всего маху отвесила ему пощёчину. Сумка с плеча упала на пол. Дорохов отшатнулся, вскрикнул и тут же замахнулся на меня.

– Что здесь происходит? – послышался позади меня голос Риммы Евгеньевны.

Дорохов опустил руку и прошипел:

– Выметайся из моего театра, Евгения!

Я позволила себе усмехнуться и дерзко бросить:

– А Олег Сергеевич уже в курсе, что он ваш? Ложь нынче так дорого стоит?

– Женя! – строго одёрнула меня Римма Евгеньевна.

– Римма Евгеньевна, вам всего хорошего, – сухо кивнула ей я и, подобрав сумку, направилась к распахнутой двери. За ней возле моего папы с вытаращенными словами стояли Элка и Архангельская. О, они видели? Прекрасно, расскажут всем, не щадя языка своего.

Я ещё раз обернулась на немую сцену и красную щёку злого гения и как можно громче сказала:

– У меня есть доказательства похищения. И знаете что, Игорь Дмитрич? Вы лучше не забывайте. Помните, что я вам сказала. Неспокойных снов!

И я пересекла порожек кабинета, словно выпала из одной нереальности в другую. Практически строевым шагом я направилась к выходу. Папа за мной. Я вывернула из служебного коридора на беломраморные плиты пола, и почувствовала пустоту. Впереди и сзади. Вакуум. Мост сожжён, хотя он сгорел раньше и не по моей вине. В образе больше не было проку, гнев выкипел, остался лишь осадок. Он неизбежен, как накипь на душе, которую не растворить Калгоном. На меня накатила слабость, и с нею слёзы, которые я проглотила. Здесь их никто не увидит.

Я знала, что у меня нет доказательств, и я не могу оправдаться, ведь я почти ничего не знаю. Да и если бы знала, я не смогла бы рассказать полиции, потому что не имею права подставлять Серёжу. Какая бы хреновая ни была жизнь впереди, он спас её. Я ему обязана, я буду молчать. Это цена любви.

Серёжа. Мой Илья Муромец, мой Терминатор. Или не мой... Всё, как в сказке. – Сердце сжалось в комок, словно Снегурочка в самом финале балета перед тем, как растаять. – Никто не знает, где он, но рядом его нет. Возможно, и не будет – он мне ничего не обещал, а папа говорит, что в реальной жизни чудеса не случаются. Занавес. Сказка кончилась. Про балет и меня. Всё...

Мои ноги стали ватными, голова закружилась, перед глазами всё поплыло, я еле устояла. Всклокоченный, белее потолка, и я б сказала, без лица папа подхватил меня под руку и сказал:

– Теперь домой, дочурка. А на эту сволочь найдём управу! Кстати, я всё записал на диктофон...