Глава 31
Нет, мы не поехали в аэропорт, а хотелось. В мутной, нездоровой реальности с запахом валерьянки и вина я что-то ела, может быть, даже торт. Папа говорил, Валентина Павловна тоже. Утешали? Возмущались? Я не слышала.
В моей голове гремел оркестр – финальное адажио из «Щелкунчика». Скрипки, басы, виолончели, арфы торжественные разрешения аккордов, как саундтрек к кадрам из памяти. Вот я падаю на конкурсе в Москве и подворачиваю ногу. А в следующем году там же получаю третье место. Мой первый день в театре, я выскочила не на своём месте в ряду в кордебалете, а потом таращилась, глядя, как Элка с Ирой уминают гамбургер прямо за кулисами в балетных пачках. Выпускной в Академии, когда Ане Трошиной стало плохо, над ней суетилась наша врач, а я думала только о том, чтобы не сбиться в фуэте. Наш двор там же, в котором мы, как гимназистки гуляли, оторвавшись от нынешнего века меж высокими стенами, от которых, несмотря на ремонт, пахло позапрошлым веком, а в наушниках веселился Джастин Бибер. За все эти годы Бибер растворился куда-то, а классическая музыка укоренилась, стала частью организма, жизненно важной, как вода. Зато вечная боль в ногах ощущается как нечто нормальное, просто неизбежное зло. Представилась воздушность балетной юбки в Жизели и мурашки от ощущения полёта при прыжках через всю сцену. И темнота... Я закрыла глаза, в спектакле жизни выключили свет.
– Можно устроиться в другой театр, – звучало раздражающим эхом рядом. – Можно деток во Дворце культуры учить, а почему нет?
Я думала о том, что меня нет больше в театре, и Серёжа меня не найдёт... А жив ли он? На свободе ли? Помнит обо мне? Или тут тоже время расставаться с иллюзиями и привыкать к пустой, голой, как гранитная пустыне, реальности. В горле сжался комок, я запила его чаем.
«Тебе никто не поверит», «Так бы ещё станцевала где-нибудь...», «Никуда не возьмут» – бродило в голове, и я чувствовала себя, наверное, так же, как пациент, которому поставили смертельный диагноз. Лучше б Серёжа меня не спасал...
Я с громким скрежетом отодвинула стул и пошла собирать вещи. Вытащила чемодан из-под кровати и начала нервно кидать в него вещи из шкафа. Кучу платьев на плечиках перебросила на кресло. В гостиной Валентины Павловны часы на стене пробили полночь – самое время превратиться в тыкву. В дверь позвонили.
– Кто это? – ошеломленно пробормотала из кухни Валентина Павловна, и пошла открывать, шаркая тапочками.
Папин лёгкий шаг послышался следом за ней. Я замерла.
– Здравствуйте! Извините, что поздно и без звонка, – прозвучал привычным безапелляционным тоном голос Риммы Евгеньевны. – Я к Жене. Она здесь?
– Да, проходите, пожалуйста...
– Она в комнате прямо по коридору, – добавил папа.
Я не пошевелилась, зависла над чемоданом в розовой пижаме. По спине пробежал холодок. Ещё один букет плохих новостей я просто не выдержу. Захотелось поспешно захлопнуть дверь и запереться, но было поздно.
– И снова здравствуй, – сказала наша педагог.
Я зажмурилась, моля Вселенную послать мне сил, и развернулась к ней с улыбкой.
– Римма Евгеньевна? Здравствуйте! Какими судьбами?
– Не дерзи. Ты знаешь, какими. – Наша статная королева с седым каре осмотрела мою комнатку, скривилась при виде мягких игрушек и цветочков на обоях. – Собираешься?
Я убрала ворох платьев с кресла и кивнула.
– Садитесь, пожалуйста. Может, чаю, кофе, торт? Вина?
– Празднуешь? – Она села в кресло, будто на трон.
– Есть что, – усмехнулась я. – Осталось раздать конфеты соседям и можно считать, что поминки прошли удачно.
– И конфеты, и торт действительно лучше отдать соседям, – позволила себе улыбку Римма Евгеньевна. – А хоронить себя не стоит.
Я резко села напротив неё, на кровать. Мне теперь не до грации!
– А что остаётся?! Ах да, вот тут мне предлагают в ДК идти работать, можно ещё в стриптиз или растяжку преподавать... Вагон перспектив!
– Всё сказала? – посмотрела на меня неодобрительно Римма Евгеньевна.
Я насупилась, как бурундук, и буркнула:
– Когда надежды нет, сарказм – лучшее, что спасает от депрессии.
– Я всегда говорила, что ты умная девочка, Женя.
– Кому? – удивилась я.
Римма Евгеньевна не ответила. Она встала, прошлась по моей комнатке в девять квадратов, взглянула на картину, которую я привезла из Венеции, и оперлась бёдрами о подоконник. Запахло озоном от задетой ею ветки герани. Римма Евгеньевна указала подбородком на мой чемодан:
– Это правильное решение, Женя. Но неверный настрой. Я всё ждала, когда ты проявишь себя, а ты за этот год сначала терялась, потом осваивалась, потом стала, как все. Да-да, я видела твои выступления на автомате, ужас кошмарный. Даже думала выгнать. Но вчера и сегодня, наконец, это была ты – та, которая действительно может!
– Сегодня я не выступала...
– О, – рассмеялась Римма Евгеньевна, – ещё как выступала! Па с пощёчиной было очень выразительным! Parfaitement1!
Она захлопала, продолжая смеяться, а я ей в такт заморгала, не понимая, та издевается или в самом деле довольна.
– Я думала, вы отчитывать меня приехали...
– Вот ещё! Отставь это отцу, – махнула изящно рукой педагог. – Такие мерзавцы, как Дорохов, сами напрашиваются. И вообще: вовремя сделанная оплеуха крайне необходима каждому мужчине, который забыл, что такое честь и достоинство.
– Вы на моей стороне? – не могла поверить я, поднимаясь с кровати.
Римма Евгеньевна подошла ко мне и заглянула в глаза, неожиданно ласковая, коснулась едва ощутимо ладонью моего предплечья:
– Конечно, девочка. Я прекрасно умею отличить зёрна от плевел. Дорохов лжёт и пытается ехать на «битом», как в русской сказке, именно в тот момент, когда тебе и без того нужна поддержка. А такой талант, как твой, прочие обязаны поддерживать!
Мои глаза наполнились слезами от этого внезапного участия, в сердце стало нестерпимо горячо. Я всхлипнула:
– Меня никто никогда не хвалил...
Римма Евгеньевна приобняла меня и тут же отстранила.
– Возможно, не зря? Природа щедро раздаёт данные, но не ко всем прилагается характер. А без него и без нужной энергетики в балете делать нечего! Но ты Женя будешь примой и будешь звездой, поверь мне. Вчера ты показала нежность и артистизм, сегодня я увидела темперамент Плисецкой.
– Но рост...
– Плевать на рост! – посмотрела мне в глаза Римма Евгеньевна.
А я в её. Серые, с карими лучиками вокруг зрачков. Она была так близко, что я смогла рассмотреть острый, птичий носик и все морщинки сухого, прозрачного лица, которое издалека казалось жёстким, но сейчас таким не было.
– У тебя есть талант. Ты трудоголик, ты потрясающе музыкальна и артистична, ты пропускаешь... – она красиво провела рукой сверху вниз, – то, что древние греки называли деймоном, то есть гением танца, энергию. А это то, за чем приходит зритель, так что тебя будут смотреть и на тебя будут ходить. Если не сломишься!
– Но как же... А моя репутация? Ведь я теперь для всех буду просто мошенницей со слов Дорохова – той, кто обманным путём организовала шумиху и опозорила театр!
– Глупость какая, Женя! – покачала головой Римма Евгеньевна и добавила щелчком пальцев. – Люди любят наблюдать за инфант террибль. Посмотри сама: кто у всех на устах? Полунин, с его татуировками, выходками и талантом! Барышников, Нуреев... Главное, талант! И не опускаться до пошлости.
– Я не люблю пошлость.
– Прекрасно! Уезжай домой, соберись с мыслями, дай шумихе улечься, а там... Я пока не буду льстить тебя надеждами, но кое с кем поговорю. У тебя что с английским?
– Нормально, как у всех, – пожала я плечами.
– Как у всех — это ненормально. Занимайся! И форму держи, ходи на класс в Питере!
– Но куда?! – расширила я глаза.
– Как маленькая, честное слово! Будешь ходить в хореографический зал на Фонтанке, там моя подруга служит. Она даст тебе ключи, будешь приходить к пяти, до начала занятий. Об остальном договоритесь.
Ого, насколько удивителен мир! Римма Евгеньевна может быть доброй и щедрой?
– Спасибо, – выдохнула я. – Не знаю, как благодарить вас...
– Потом отблагодаришь, – фыркнула Римма Евгеньевна и тут же нахмурилась: – А теперь неприятный вопрос, но необходимый. Напиши заявление об увольнении прямо сейчас, я отдам утром в Кадры.
Холод осознания резанул больно, я отшатнулась от неё.
– Так вот всё из-за чего! А я-то подумала... – внутри всё вкипело. – Зря, я не стану облегчать жизнь Дорохову! Подаст в суд, значит, в суд! Я тоже подам со своей стороны! Я буду бороться!
Римма Евгеньевна сделала такое лицо, какое у неё бывало, когда она говорила на репетициях, что мы «кони в пачках», «тупицы» и всё у нас «через одно место и в андедан».
– Берсенева, я похожа на курьера?! – с гневным раздражением спросила Римма Евгеньевна.
Я посмотрела исподлобья, не удостоив её ответом.
– Вот так?! Я, видимо, поторопилась называть тебя умной девочкой. Тупица как есть! – Она гордо вскинула голову, словно красотка Китри в Дон-Кихоте в ответ на наглые приставания Гамаша, готовая пуститься в гранд по де ша по сцене.
Угу, здесь прыжок выйдет только пяткой в шкаф... Или носом. Я разозлилась ещё больше и уже открыла было рот, но Римма Евгеньевна не дала мне шанса.
– Ты не слышала, о чём тебе же проболтался Дорохов перед тем, как получить по фейсу?! А я слышала! Дверь была открыта! – продолжила греметь она. – Слить тебя ему велели сверху! И подлость сделать! А куда он звонил, ты тоже пропустила? Ну и где твой хвалёный музыкальный слух?! Он в ФСБ звонил, как обычно. Ах, вот какие у тебя теперь глаза большие! Начало доходить? И уши, уши раскрой пошире! К твоему сведению, Дорохов этим славился всегда. И знаешь, почему его вышвырнули из Питера, как пробку из бутылки? Потому что он так высоко взлетел, что решил, уже можно хамить тем, кому не хамят. Теперь пытается получить билет обратно! Ты ввязалась не в те игры, не с теми именами! И я уверена, что в Ростове тебе даже находиться опасно, а лучше и не в России быть сейчас! Думаешь, зря я написала приятельнице в Лондон, чтобы пригласила тебя на кастинг? Видео с твоего показа отправляла, рассыпалась комплиментами в твой адрес? «Ах, какая умная девочка, ах какая грация, какой артистизм! Ах, самородок, ах, мурашки!» «А вы как раз «Снегурочку» ставить собирались к русским неделям»... – И она смачно выматерилась. – Мне делать нечего, по-твоему?! Тупица!!
У меня во рту пересохло.
– В Лондон?
– Нет, в деревню Васюки! – снова брызнула щедрым матом Римма Евгеньевна.
– Простите... я не знала...
– Именно! Ты не знала! – И вдруг педагог проговорила совершенно спокойным тоном, будто гнев выключили кнопкой: – Теперь знаешь. И если тебя пригласят в Королевский театр Великобритании, – а это вероятно на восемьдесят процентов, – и если тебя возьмут, у тебя не должно быть никаких судов, разбирательств с провинциальным театром. Это понятно? Никаких хвостов! Вот почему разумнее написать заявление сейчас и улететь спокойно. А Дорохов подпишет его моментально и отчитается, что молодец. Наплюй.
Она помолчала немного, проводя пальцами по краю алого цветка китайской розы, и ответила на мой немой вопрос:
– К твоему счастью, визу в Великобританию для гастролей на всю труппу как раз оформили сразу после Китая. – Она достала из сумочки мой загранпаспорт и бросила небрежно на тумбочку рядом. – И тут даже не о чем думать, Женя. Лондон – лучшее, что может быть для тебя сейчас, потому что я никому не рекомендую бороться с государственной машиной, перемелет, закатает в асфальт. Так что, надеюсь, ты уедешь и там задержишься.
Я сглотнула и сжала руки, боясь поверить услышанному.
– Но разве... – у меня от волнения срывался голос, – разве так бывает? Папа говорит, что чудес нет в реальности.
Римма Евгеньевна усмехнулась.
– Папе привет! А ты можешь считать меня своей личной феей-крёстной, но, – она выставила палец перед моим носом. – Кастинг — это ещё не работа. Молись всем богам, Терпсихоре и девяти музам, паши, как проклятая, чтобы тебя взяли. Ни дня без класса!
– Хорошо, – закивала я с готовностью.
– Гонения иногда тоже могут быть на пользу, – поджала губы Римма Евгеньевна. – Станешь модной русской в Лондоне, если сможешь. Только не обольщайся. Там не сахар, там свои сложности, конкуренция, ротация – всё, как здесь плюс языковой барьер, но я тебя вижу. Ты сможешь.
Свет надежды пробежал вместе с музыкой Чайковского по фибрам моей души, вспыхнула радость. И вдруг я вспомнила о Серёже, сердце вздрогнуло и сжалось.
– Но...
– Есть ещё какое-то «но»? – повела недовольно бровью Римма Евгеньевна. – Ты не беременна, надеюсь?
– Нет, – выдохнула я и облизнула отчаянно пересохшие губы. – Просто есть Он. Тот, кто меня спас... Я... Он...
Римма Евгеньевна склонила голову и вздохнула.
– Дела сердечные? И что же? У вас всё серьёзно?
– Нет... Между нами ничего не было, только поцелуй... Один, но... – у меня руки покрылись мурашками, слёзы вновь прокрались к глазам. – А потом он исчез... Привёз меня к театру, сказал «Танцуй» и исчез. Я даже не знаю, кто он!
Педагог покачала головой, словно вспомнила о чём-то своём и посмотрела на меня ласково. Подошла и положила руки на мои трепещущие плечи.
– Настолько романтичный гангстер?
– Не знаю... Я в самом деле не знаю, кто он! Только, кажется, люблю...
Римма Евгеньевна опять вздохнула, коснулась пряди волос у моего виска, заправила её мне за ухо и произнесла:
– Он сказал «Танцуй». Значит, ты знаешь, что делать.
– Но если я уеду, он же не найдёт меня! – в отчаянье воскликнула я.
– А будет искать?
Я закусила губу и проглотила солёную влагу.
– У него нет ни моего телефона, ни адреса... У меня его тоже. Только театр, он знает только мой театр!
– Больше не твой, – поправила меня Римма Евгеньевна. – Опиши его так тщательно, как только можешь. Если мужчина твой, найдёт и под землёй. А не твой, что проку. Итак, какой он?
Я взглянула на потолок, представила моего Илью Муромца и сказала с восторженным придыханием и новой волной мурашек по рукам:
– Большой...
1Превосходно (франц.)