Глава 14

“Наш девиз непобедим: возбудим и не дадим”, — это когда-то услышанное выражение всплывает само собой после утреннего инцидента. Ну а как иначе назвать то, что Огонек устроила? Сначала лезет в трусы, а потом со страхом удирает.

Мерзко ей, видите ли!

Нет, ну меня обзывали по-всякому, но в основном все сводилось к “козел, ты меня недостоин, потому что не купил яхту, шахту, ху…платье”. Или как второй вариант: “негодяй, зачем нам делать тест ДНК, я чувствую ребенок точно твой”. А, нет, есть еще третий вариант: “ты не можешь меня бросить, потому что я сильно тебя люблю”. К третьему варианту относится и бывшая невестушка, имя которой раньше вызывало кайф, потом — злость, а теперь лишь равнодушие. Потому что такого человека, как Инга, даже ненавидеть не хочется. Это слишком сильное для нее чувство.

Зато Ева вызывает весь спектр эмоций, при этом особо не напрягаясь. Мы больше недели живем в одном доме, но я пока так и не определился чего хочу больше: прибить ее, соблазнить, или стукнуться головой о стену.

Вот что это сейчас было за представление?! Я ведь правда проснулся, когда она начала ворочаться. И осторожно следил. Так что прекрасно видел как она сначала сидела и меня буквально препарировала взглядом, потом зачем-то заглянула в трусы, а затем удрала.

Запрещенные вещества она точно не принимает, с психикой все в порядке. По крайней мере на учете не стоит. Хотя многие ее действия как бы намекают…

Ну вот нормальный человек будет заходить домой в странной позе и завывать про душе, переодевшись при этом во что-то жуткое?

И при этом она трусишка! Удрала на кухню сразу после разговора, приготовила завтрак и молчала, пока не спустились родители. Причем я невооруженным взглядом вижу, что они от Евы в восторге. Даже Милана сменила тролльство на милость. И сейчас пытается повторить мостик и пройтись на нем хотя бы пару шагов. То и дело падает, ржет и снова пробует. Пока мама ее не выпроваживает в школу.

— Евочка, думаю будет здорово, если вы с Тимой придете к нам в гости через недельку. Тима, надеюсь про день рождение отцы ты помнишь?

— Нет, конечно, — отвечаю невозмутимо, — мои краткосрочная и долгосрочная память находятся в состоянии жесткой регрессии.

И тут же получаю шлепок полотенцем по плечу.

— Спасибо, дорогая. — мама возвращает кусок ткани Еве. Домработница Анна приезжает три раза в неделю, да и то на час позже чем раньше, так как моя дорогая женушка забрала себе ответственность готовить завтраки. Вот и сейчас уже успела разложить по тарелкам омлет с ветчиной и сыром, тосты, нарезать овощи и поставить небольшие пиалы с разными соусами.

— Очень добрая ты, мама. — я тоже кусаться умею. — Ева бы перед ударом завернула в полотенце кирпич.

— Скажешь тоже, Тима. Прекрати язвить. Вот он такой с детства, Ева, — весело жалуется мама, потягивая кофе, — с утра злющий как собака. Пока не поест. Потом резко становится милашкой.

Ева издает подозрительный звук, похожий на кашель. Точно пытается подавить смех. И сама присаживается к столу. Вот она утром редко когда ест что-то кроме кофе и крошечного бутерброда. Потолстеть что ли боится, дурында? Так у нее скорее дефицит массы.

В итоге, Ева сбегает первой. Потом уезжают родители, а потом уже и я. Так как сначала все необходимые упражнения с руками, а потом уже все остальное. Тем более сегодня особенно мерзко тянет большой и средний палец на правой руке. Так что даже кулак не удается полностью сжать.

Твою мать, ненавижу когда накатывает такое состояние.

Шрамы не болят так, как в первые месяцы, но они обжигают памятью. Тянут при любом движении, стягивают кожу, напоминают одним своим видом, что все, прежней точности движений уже нет. Поврежденные сухожилия срослись, но все уже не так. Я не рискну оперировать.

Даже спустя год чувствую легкую растерянность. Точно меня остановили на полной скорости и теперь непонятно, что делать и куда двигаться.

Ну а дальше день катится уже по привычной схеме. Сегодня я наблюдаю две сложные операции, потом совещание с братьями насчет бюджета и все остального. Ну и несколько консультаций. После которых я иду к своему физиотерапевту. Где меня перехватывает наш зав пластической хирургии Алексей. Вот же гад! Ощущение, что он мне маячок установил.

— Тимофей!

— Алексей. — не смотрю на него. — Давайте сделаем вид, что вы меня не нашли. А я закрою глаза и притворюсь как в детстве: если я чего-то не вижу, то значит этого здесь нет.

— Ваша совесть, Тимофей Сергеевич не даст вам этого сделать.

— Вот, Алексей, страшный вы человек! Вас ведь даже не уволишь. Вы ж лучший в своем деле. В первой тройке так точно стоите. И радеете, блин, за хорошую вещь. А меня заставляете выбирать между добром и финансами.

— Я ведь не просто так прошу. — он усаживается напротив, с легким скрипом придвигая стул. — Всего две трехместные палаты, больше не надо! Фонд “Феникс” семь лет работает с женщинами, которые реально прошли через ад.

— Символичное название, — криво усмехаюсь. — Восстают из пепла, да?

— Именно. — Кого-то муж искалечил, кого-то кислотой облили. Государство им помогает через ОМС, но на практике это годами ждать квоты, очереди, бюрократия. А у них нет этих лет. Они каждый день смотрят в зеркало и видят не себя, а чужую боль.

Я стискиваю зубы, потому что слишком уж живо представляю.

Алексей не отстаёт. Знает, гад, на что давить. Прибил бы, но реально один из лучших. Это он мне проводил реконструктивные операции. Уже после того, как хирурги собрали то, что было буквально по частям.

— Если мы дадим центру «Феникс» хотя бы пару палат — три на три койки — это будет колоссальный шаг. И не только для них. Это и для нас пиар, Тимофей Сергеевич. СМИ ухватятся. Но главное… — он на секунду умолкает и тихо добавляет: — главное, эти женщины снова смогут жить.

Я перевожу взгляд на физиотерапевта. Она с каменным лицом заполняет какие-то бумажки, делая вид, что ее здесь нет.

— Анна Ивановна, — тяну с интересом, — а у вас же вроде как дочка любит волонтерить по разным организациям. Про “Феникс” вам ничего не рассказывала?

— Рассказывала. — кивает та. А если бы я не спросил, то смолчала бы? — Она же у меня студентка юридического. Ходит и в “Феникс” помогать составлять документы. Рассказывала, что основательница Фонда открыла его в двадцать три года.

В итоге уже и все процедуры сделаны, а мы с Алексеем все продолжаем разговаривать. В итоге задерживаюсь на лишний час, но соглашаюсь поболтать с основательницей фонда. А потом уже решать стоит ли сообщать отцу или отказаться.

Увы, не все фонды благонадежны.

Домой я доезжаю уже на честном слове. В голове шумит от усталости, руки слегка ноют, а еще очень хочется свалить хотя бы на неделю куда-нибудь на море.

С Евой…

Точно устал, раз такие мысли в голову приходят.

Но женушка никак не хочет убираться из головы. Стоит мне расслабиться и все, сразу всплывает ее лицо.

Давай, придурок, себе то хоть не ври, а? Она тебе нравится. Именно тем, какая она есть. Нелогичная, умная, но порой позволяющая внутреннему ребенку брать верх, странная и внимательная. Например запомнила, что Милена не любит желтки, но обожает омлет. Потому делает ей белковый и добавляет туда мелко порезанную ветчину и зелень. Успела понять, что я с утра злой не потому, что злой, а потому что моему организму нужно первые полчаса просто для того, чтобы загрузиться до конца. Инге, например, на это было плевать.

Но при этом Огонек упорно разбрасывает свои заколки. Фетиш у нее что ли такой? Каждый день я по дому нахожу штуки три. И все в разных местах.

Ага, а еще шарахается от тебя при намеке на секс. Отлично, Тимофей Сергеевич, это ж самый отличный объект для твоего интереса!

В итоге, домой я захожу слегка раздраженный сам на себя. Но моментально успокаиваюсь, когда вижу умилительную картину: отец сидит перед камином и что-то смотрит на планшете, а вот мама и Ева обе разглядывают Милану, которая лежит на полу и увлеченно что-то рисует. Причем, что у Огонька, что у мамы примерно одинаковое выражение лица. Такое, малость охреневшее.

— Милая моя, — голос у мамы звучит как-то сдавленно, — а почему лисичка так странно…выглядит?

— Уф-ф, бабушка, я же тебе сказала! — Милана объясняет, от отрываясь от рисования. — Нашла в Интернете смешную картинку. Старую, но смешную. Называется “Медведь собирает грибы в лису”. Он в нее мухоморов набил, конечно, она странная.

Ева просто старалась не начать хохотать в голос. Прямо вот ощущаю как внутри нее смех рвется наружу.

— О! Дядя Тим! — Милана машет мне рукой. — Хочешь посмотреть?

— Я знаю эту картинку. — киваю в ответ. — Еще есть “Медведь самоизолируется в лису”. Тоже веселая.

— О! сейчас найду!

— Тимофей! — одними губами шепчет мне мама и украдкой показывает кулак.

Ева же просто отводит взгляд, потом глубоко вздыхает. Ага, вспомнила, дорогая, что мы играем роль любящих супругов. Хотя мысленно точно уже треснула меня сковородкой.

— Привет, милый. — ну и голос сделала приторный, у меня сейчас инсулин подпрыгнет.

— Привет. — не отказываю себе в удовольствии и притягиваю за талию к себе. О, сразу глаза начинают предупреждающе сверкать.

— Прямо чувствую как ты по мне скучала. — шепчу на ухо, когда наклоняюсь совсем близко.

И тут понимаю, что меня смущает. Если ей противны мои шрамы, то почему тогда она не избегает меня постоянно, не корчит недовольное лицо. По сути, она шарахнулась от меня лишь дважды.

Может, я все же вижу проблему там, где ее нет? Ведь сейчас я прижимаю ее к себе, но она не пытается вывернуться, да и отвращения в глазах не вижу.

Зато недовольства там хоть отбавляй. И еще смущение, прямо как у девочки на первом свидании.

Так, все, мой мозг просто слишком устал и выдумывает всякую гадость.

— Тимофей, — отец отрывается от планшета. — Документы кое-какие просмотришь перед сном.

— Уф-ф-ф-ф! — тут же выдыхает мама. — Хватит! Отдыхайте уже! Тима, завтра утром мы возвращаемся домой, все починили.

Я лишь поднимаю палец вверх и бреду в душ. А дальше уже на автопилоте: ужин, какие-то разговоры как сквозь тон. Какие, к черту, документы. Я засыпаю ближе к половине одиннадцатого едва коснувшись подушки.

Но просыпаюсь в районе часа ночи от того, что опять притулившаяся у меня под боком Ева, просыпается. Тихо ойкает, видимо, обнаружив как во сне подползла ко мне. А потом осторожно вылезает из кровати и замирает, точно прислушивается. В полумраке спальни я вижу как она на цыпочках выскальзывает в коридор. Так, и что там?

Спать уже не хочется. Куда Огонек отправилась? Я бесшумно встаю и выглядываю в коридор.

Из приоткрытой двери в спальню Миланы виднеется розоватый свет ночника. Потом я слышу тихий всхлип и все внутри мгновенно сжимается.

Милане десять лет, конечно, она скучает по родителям. Их не заменит даже куча любящих родственников. А у нее нас именно столько.

Но Ева там что делает? Я осторожно подхожу к двери и прислушиваюсь. А сам вижу кусочек разноцветных волос женушки.

— Тебе просто приснился неприятный сон, Милана?

— Нет, — слышу тихий голос племянницы. — Сон как раз был хороший. Про то, что мама с папой приехали и зовут меня в аквапарк.

Внутри теперь не просто все сжимается, а еще и горчит. Медленно начинаю пятиться, но успеваю услышать от Миланы:

— Ева, вот мне никто не верит, а я знаю, что мама с папой просто увлеклись поездкой. Поэтому забывают звонить. Они обязательно приедут!

И необычайно мягкий голос Евы:

— Я уверена, что все будет хорошо. Дети иногда чувствуют то, что взрослые разучились ощущать.

Все, я буквально сбегаю обратно в спальню. Сердце грохочет в ушах, а внутри горечь становится почти невыносимой. Зачем-то опять выглядываю в коридор, ощущая себя шпионом. Вижу как открывается дверь в гостевую и опять прячусь. Что всем не спится то?

В итоге ложусь. Но сон не идет. Как и Ева. Хотя я отчетливо слышу как кто-то проходит к лестнице.

Так, что там за ночные похождения?

Опять выхожу в коридор. Внизу, на кухне, явно кто-то есть. Бесшумно спускаюсь по лестнице, останавливаюсь за углом и осторожно выглядываю.

Мама и Ева сидят у барной стойки, а между ними…бутылка вина.

Так, ночной дожор знаю. А вот про ночной распив первый раз слышу!

* * *

— …но только такая бойкая девушка как ты, Ева, может поддерживать его в тонусе.

Я беззвучно хмыкаю. Однако! Кажется, тут назревают женские разговорчики? Ладно, я сваливаю.

А сам продолжаю стоять, как дебил. Прижимаюсь к прохладной стене затылком и слушаю. Нормально так! Дожили! Подслушиваю женские разговоры!

— Анна, да он сам кого угодно в тонус приведет!

— Да, кого угодно, но не себя! Тима всегда был серьезным, но не таким…знаешь…сломанным что ли.

— В Вегасе он сказал что-то про новую главу в своей жизни, но отказывается объяснять в чем дело.

А тебе типа интересно, Огонек?

Не удерживаюсь и опять осторожно выглядываю. О, две красотки с бокалами наперевес. Сидят друг напротив друга. Осторожно прячусь обратно за угол и выдыхаю. Тимофей, сейчас ты, как разумный мужчина, у которого завтра куча дел, отправляешься баиньки.

Маленький Тимка внутри меня показывает фигу и заявляет, что хочет погреть уши.

Детям же надо уступать иногда, верно?

— Так и сказал? — переспрашивает мама. — Знаешь, видимо, и правда новая глаза. Он не любит шумный отдых, ты в курсе? Потому я и удивилась, когда узнала, что младшенький отправился кутить в Вегас. А теперь выясняется, что он ухитрился еще и вот так поженится. Это Тимка, который продумывает все наперед. — слышно как она вздыхает. — Знаешь, сначала я думала, что у вас фиктивный брак. Ну мало ли. А теперь вижу, что ошиблась.

Я медленно выдыхаю. Узнай мать, что брак реально фиктивный, она мне уши надерет.

— Почему вы думали, что брак фиктивный? — ну нафига вот ты спрашиваешь, Огонек?

— Было такое чувство, что оба играете. Но сейчас, когда увидела как ты разговариваешь с Миланой…

— А как еще разговаривать с ребенком, который во сне видит родителей и от этого тихо плачет?

Несколько секунд молчание и мамин голос:

— Притвориться, что не слышишь.

— Это слишком просто. И, кстати, я в детстве тоже так тихо ревела в подушку, но ко мне никто не приходил. А, нет, няни заглядывали и спрашивали не болит ли чего.

Я на миг прикрываю глаза и глубоко выдыхаю. Мои родители работали всегда, сколько себя помню. Но каждый вечер они заглядывали в наши спальни. Пусть буквально на пять минут, но правда каждый вечер. И я точно знаю, что когда кто-то из нас ночью плакал по разным причинам, то мама или папа обязательно приходили.

Кажется, я начинаю понимать почему не понимаю Еву.

* * *

Тем временем, бутылка вина медленно, но верно пустеет. А мои уши примерно с такой же скоростью вянут. Ну вот зачем мама рассказывает как я в детстве размазал шоколад по зеркалу, а родители подумали, что это другое. Или какого трижды черты она сообщает как здорово я готовлю.

Конечно, не обходят стороной и моих бывших. Правда, мама отзывается о них весьма…сдержанно.

— Тим говорил мне, что его бывшая невеста Инга никак не хочет оставить его в покое.

Я беззвучно бью себя ладонью по лбу. Да блин, серьезно?!

А мама хмыкает. Так, мне точно пора обратно в спальню.

Но вместо этого продолжаю слушать.

— Ну с Ингой у Тимы все было серьезно. — сообщает мама крайне дипломатичным тоном. — Три года вместе, готовились к свадьбе.

— Ваш голос, Анна, намекает, что Инга вам не сильно по душе.

— Мне в принципе много кто не нравится, Ева. Но в личную жизнь детей я не лезла и не лезу. Они сами должны сделать свои ошибки, сами их исправлять. Я никогда не предложу им выгодный брак, а знаешь почему?

— М-м-м? Наверное потому, что вы их любите и уважаете?

— И это тоже. Но еще я вижу в них самостоятельных людей, которым нужен свой опыт. Когда мы познакомились с Сергеем он уже делал успехи в бизнесе, да и семья у него была куда как обеспеченнее. Его родители считали, что я ему не пара. Мои предупреждали, что он поиграется с глупой студенткой и бросит. Ничего, не бросил, мы вместе создавали сеть клиник, ругались, мирились. Но самое главное — умели слушать и слышать. Ну и говорить словами через рот. — хмыкает мама. — А то знаешь когда женщина сама придумала, сама обиделась, ничего не сказала, но ждет когда ее мысли прочитают.

Так, все, Тимофей, сваливай отсюда, пожалуйста. Не надо тебе это слушать, не надо!

Но вместо этого стою и слушаю, прикрывая глаза ладонью.

— Но Инга вам не нравилась?

— Главное, что она нравилась Тиме. Я же чувствовала в ней что-то неправильное. Знаешь эффект “зловещая долина”?

— Инга не робот.

— Но и человеком ее сложно назвать. — какая у меня все же умная мама. — Год назад Тиме пришлось пережить очень серьезное…потрясение.

Нет, мама, не надо! Не говори Еве об этом!

Не хочу видеть в глазах Огонька жалость! ненавижу это чувство, когда оно направлено в мою сторону.

Но, конечно, мои мысленные просьбы остаются без ответа. Я точно прирастаю к полу, слушая маму. И сам невольно соскальзываю в тот день, когда жизнь разделилась на “до” и “после”. Никакого пафоса, именно так можно описать то, что тогда произошло.

* * *

Год назад

Эту операцию я провожу в роддоме, куда меня срочно вытаскивают буквально перед отпуском. Сложный случай у новорожденного. А я уже такое оперировал пару раз.

Роддом мы построили десять лет назад. Семь этажей самого современного оборудования, палаты, больше похожие на уютные комнаты. Все, чтобы роженицы чувствовали себя комфортно и не боялись.

Операционная на втором этаже, где отделение неонатологии. Я заканчиваю операцию, позволяю себе потихоньку включать эмоции, которые во время работы были лишними.

Теперь переодеться, еще раз проверить состояние пациента и слегка выдохнуть.

В коридоре ко мне буквально бросается молодая женщина, которая родила моего пациента буквально несколько часов назад. Бледная, глаза на пол-лица, в которых плещется дикий страх. Но не забрасывает его вопросами, а просто смотрит и ждет.

— Дана, — вспоминаю ее имя, — операция прошла успешно. Ваша зада…

Звук у пожарной сигнализации резкий, режущий. Первая мысль — ложная тревога. Такое случалось пару раз. Но затем появляется запах: сухой, жаркий, как от горелой изоляции.

Потом узнают, что пожар начался из-за короткого замыкания. В зоне, где стояли инкубаторы для недоношенных. Но это все потом, а сейчас счет шел на минуты.

Хорошо еще, что все сотрудники роддома знают, что делать. Я убеждаюсь в этом когда вижу как быстро они эвакуируют всех с этажа. Сам помогаю вытаскивать, успокоить, помочь что-то зафиксировать.

— Держись рядом. — приказываю Дане, которая хоть и трясется, но выглядит собранной. — Я понесу Кирилла. — называю имя ее сына, который буквально несколько минут назад перенес операцию. И сейчас опутан проводами.

Мы почти выбираемся, когда вдруг откуда-то сбоку раздается хлопок. А затем вспышка и гул, точно само пространство раздирает на части. Машинально бросаю Дану на пол, сам накрываю мелкого всем телом, руками.

А сбоку взрывом выбивает стеклянную перегородку. Спустя пару секунд сотни осколков летят еще и сверху… Хирургическая форма не защищает, и быстро становится похожей на лохмотья.

Сначала боли не ощущаю. Просто усиливающийся жар и звон в ушах. Перед глазами немного все плывет.

Все вокруг фрагментами.

Меня поднимают.

Вижу форму пожарных. Они же выводят Дану, которая тоже оглушена, но вроде осколки ее не достали.

Забирают ребенка.

А затем приходит боль. Обжигающая, острая. И липкое на теле это не пот, а кровь.

В том пожаре никто не погиб. Несколько раненных из медперсонала, еще больше — испуганных.

А у меня десятки порезов и ожоги на руках.

Я усилием воли возвращаюсь в реальность. Так, все, с меня достаточно! Бесшумно возвращаюсь обратно в спальню и ложусь с мыслью, что надо заснуть. Пока не вернулась Ева.

Но моим нервам по хрену на мои желания. Овцы через забор прыгать отказываются, мантры не работают, техника дыхания показывает средний палец.

Снег продолжает падать за окном, отчего в спальне светлее, чем обычно. Но шторы закрывать не хочется.

Что еще мать расскажет Еве? Судя по-всему, про Ингу точно упомянет. До сих пор помню как позвонил ей из клиники, сразу после операции.

Мы должны были лететь отдыхать на море. Десять дней вдвоем.

Шрамы начинают ныть все разом. Долбаные фантомные боли, которые просыпаются вот в такие моменты.

“Я не могу набрать номер сам. Руки покрыты плотными повязками по локти. И чувствуются какими-то чужими, неправильными. Боль не ушла. но точно затаилась внутри, ждет пока обезболивающее закончит действовать.

Медсестра набирает номер Инги. Я прошу приложить телефон мне к уху, прижимаю аппарат плечом. Давай, малышка. ответь мне.

— Тимочка, привет, — фух, расслабляюсь, когда слышу ее голосок, — как у тебя дела? Слушай, я сегодня отпросилась с работы пораньше, хочу заехать и купить еще пару купа…

— Инга, — перебиваю ее и тяжело сглатываю.

Все же наглотаться дыма успел, в горле дико дерет, точно наждачкой.

— У тебя странный голос. — тянет она. — Что-то случилось? Тимочка, давай решай проблемы до отлета! Я хочу, чтобы ты там уделял все внимание только мне!

— Инга. Извини, вряд ли мы сможем полететь. Я в клинике, приезжай. Адрес пришлю.

— Что? — она ахает в телефон. — Я лечу!

Я опускаю голову на подушку. Отлично! Сейчас приедет Инга и мне станет легче. Родителей я отправил домой, хотя мама рвалась остаться со мной на ночь.

Инга влетает в палату. Хорошенькая, в нежно-розовом джемпере и короткой юбке, волосы заплетены в две французские косы, отчего она кажется еще моложе. Застывает на пороге и в ужасе прижимает ладонь к губам.

— Тимочка…что…что это?!

— Пожар в роддоме. — только и могу ответить. Хочу, чтобы она подошла ближе, обняла. Тогда и боль станет меньше, я уверен.

Но Инга продолжает стоять. Только смотрит на меня с испугом.

— Почему ты весь в повязках?

Приходится ей все рассказать с перерывами на воду, которую Инга подает мне, поколебавшись. почему-то создается ощущение, что она не хочет касаться меня. Хотя, наверное, все еще в шоке. Вон как побледнела, даже помада точно пропала на обычно розовых губах.

— Так что, — заканчиваю свой рассказ, понимая, что боль опять принимается вгрызаться в тело, — придется отложить поездку на неопределенный срок.

— Тимочка! — она присаживается в кресло, рядом с кроватью. — Тимочка, но мы же уже все запланировали! И все куплено. Я кучу нарядов прикупила. Слушай! — вдруг радостно хлопает в ладоши. — Ты же сам врач! Просто полечишь себя на отдыхе. Только повязки надо будет снять, а то они смотрятся ужасно!

Она точно в шоке, раз говорит такие вещи.

— Инга, это займет не один месяц. Извини, без вариантов.

Я не говорю, что мы не полетим оба. Но мой отпуск точно отменяется. Я уже мысленно прикинул какое лечение ожидает впереди. А еще стараюсь прогнать из груди противный холодок, который преследует меня с тех пор, как хирург сообщил о том, что на руках есть несколько очень глубоких порезов и парочка сильных ожогов. Они задели сухожилия и нервы.

Инга кусает губы, явно размышляет о чем-то. Я же прикрываю на мгновение глаза и жму кнопку вызова медсестры. Кажется, пора уколоться очередной дозой обезбола. Давно так паршиво себя не чувствовал. Бросает то в жар, то в холод.

— Тимочка, я придумала. — она широко улыбается. — Ты пока лечись, милый, поправляйся. А я поеду. Сам понимаешь, уже настроилась, да и чем тут могу помочь? Я не врач, только мешаться буду. А как вернусь, то сразу увидимся. Ты уже будешь здоров, без этих повязок. Тимочка, ты почему молчишь?

А я что, я ничего. Просто понимаю, что есть боль, которая запросто переплюнет физическую. Одно дело, когда стекла вонзаются в кожу, а совсем другое, когда в душу.

Я мысленно ругаюсь. Да какого хрена?! Сегодня день флешбеков, что ли?!

И тут слышу как открывается дверь, затем едва уловимый звук шагов. Чувствую как Ева залезает под свое одеяло и прерывисто вздыхает. Да, блин, серьезно?! Вы там рыдали что ли на пару?!