23 — 1:1

Сама не знаю, почему победа Марка так бесит.

Его выигрыш не значит ровным счетом ничего. Он не говорит о моих способностях, не делает его сильнее. Это случайность! Если бы не трещина, я бы сделала его всухую. Паршивец просто феноменально везуч.

Везение раз: он оказался сыном олигарха.

Везение два: когда он умирал, совершенно случайно рядом оказалась я.

Везение три: я оказалась дочерью того же олигарха.

Везение четыре: я просто споткнулась и поваляла почти гарантированную победу по льду.

Просто везение, ничего больше.

Но на самом деле я знаю ответ. В спорте нет понятия «повезло». Выигрывает тот, кто сильнее здесь и сейчас. Ты можешь заболеть — и просрать старт. Попасть коньком в выбоину — и стать обидным четвертым, хотя шел в статусе лидера. Можешь быть олимпийской чемпионкой, но расстроиться из-за гадкого комментария в сети, слить старт и проиграть ноунейму с кривыми тройными прыжками.

И тренеры с детства вбивают в нас одну простую истину.

Плевать, почему ты проиграл. В данный момент ты оказался слабее.

Есть старты, на которых оказаться слабее не страшно. Какой-нибудь чемпионат категории «Б», которые спортсмены используют, чтобы накатать программы в начале сезона. Ну упал, ну проиграл более слабому сопернику, и что? Все решат главные старты: чемпионат страны, чемпионат мира, Олимпийские игры. Никто не вспомнит твое поражение, если ты стал первым в мире.

Но дети — не самые умные существа. Поэтому, чтобы не загружать их мозги сложностями, тренеры стараются прививать чемпионский характер к каждому старту. И проигрыш на каком-нибудь челленджере порой бывает очень болезненным.

Я знаю эту свою черту: все превращать в соревнование. И честно пытаюсь бороться. Но это сильнее меня. И сейчас настроение очень напоминает то, в котором я находилась после особенно мерзких проигрышей или после того, как не прошла отбор на Олимпиаду.

Черт, Элина, это всего лишь глупый спор со сводным братом!

И счет «1:1». Я победила в прошлом раунде, причем совершенно случайно. Он — по этой же причине — в этом. Никакой катастрофы не произошло!

Если повторить это себе тысячу раз, может, даже получится поверить.

Мне срочно нужен какой-нибудь антистресс. Купить очередную ненужную сумку, попытавшись убедить себя в том, что раз все испытывают от этого счастье, то и я смогу. Или напиться в каком-нибудь пафосном баре. Или пойти потанцевать, наслаждаясь всеобщим вниманием — годы занятий хореографией не прошли зря.

Я быстро, не замечая ничего вокруг, снимаю коньки и достаю косметичку, чтобы сходить в душ, как вдруг слышу:

— Привет, Элина.

Обернувшись, я вижу Ирину Степановну Самойлову — маму Алисы. В последний раз мы виделись, когда мы с Алисой встретились на чемпионате мира. И тогда между нами царила напряженная атмосфера. В том, что Ирина Степановна в «Эдеа», нет ничего необычного: многие матери — менеджеры своих детей. Продвигают их на шоу, занимаются бумажной волокитой. На самом деле мне везет, что моя не такая. Значительная часть таких родителей просто реализовывает свои амбиции в детях, не заботясь об их благе.

Вот Ирина Степановна именно такая. Алиса всегда была для нее ступенькой к деньгам и славе.

— Добрый день, Ирина Степановна, — миролюбиво говорю я.

И, не собираясь продолжать диалог, беру вещи и направляюсь к душевой.

Не тут-то было.

— Я хотела с тобой поговорить. Задержись на минуту.

Иногда я ненавижу свое воспитание. Вот что мне стоит сказать «да плевать» — и уйти?

— Слушаю вас.

— Я знаю, что произошло между тобой и Алисой.

Но воспитание недостаточно хорошее.

— Между нами ничего не происходило, — обрываю я ее. — Сочувствую, что так получилось с допинг-тестом. Надеюсь, вы докажете невиновность, и справедливость восторжествует.

Ну давай же, давай, я ведь даже делаю вид, будто не верю в виновность Алисы! Заглоти наживку и отстань от меня!

Увы, надежды на то, что Самойлова-старшая подвалила убедиться, что я не собираюсь окончательно топить ее дочь, разгуливая по сомнительным интервью, тает, не успев появиться.

— Меня мало интересует эта подковерная возня федерации, — отрезает Ирина. — Если кому-то выгодно лишить мою дочь медали — пусть, потом воздастся. Но ты, Элина, должна понимать, что на чужом несчастье счастья не построишь. И карьеру тоже. Нужно честно выигрывать, а не надеяться на подачки функционеров.

— Это все?

— Нет, не все. Ты написала заявление на Вадика.

— На кого?

Впрочем, какая разница. За всю жизнь я писала заявление только однажды.

— А, урода, который напал на меня.

— Вадик просто хотел с тобой поговорить, чтобы ты прекратила травлю Алисы!

— А говорил он совсем другое. И я Алису не трогаю. Ни разу и нигде я не прокомментировала ситуацию, не дала ни одного интервью и никак не напоминала о себе.

— Твое фанатье другого мнения.

— Я не могу отвечать за людей в интернете. Вы прекрасно знаете, как это работает. Им без разницы, кого оскорблять и во имя чего. Я не управляю соцсетями!

— А мне кажется, управляешь. На мою дочь спустили всех ботов! Она из дома выйти боится!

— М-м-м… а у меня есть знакомый, который говорит, что выглядела она вполне здоровой и полной сил, когда гуляла по ТЦ.

— Я тебя предупреждаю, сучка ты тупорылая. — Маска цивилизованности мигом слетает с Ирины Степановны. — Если ты не откроешь свой хавальник и не заставишь эту свору шавок на зарплате отстать от моей дочери, я тебя, тварь, найду, подкараулю, и буду бить об стену до тех пор, пока не откатишься в развитии до трехлетки!

От неожиданности я забываю все, что собиралась сказать, и просто стою с открытым ртом. Нет, фигурное катание — жестокий спорт. К нему еще добавляются слава и деньги, поэтому у нас случаются разные скандалы. Но таких на моей памяти еще не было.

Я даже не могу сказать, что в ярости или испугана. Я, как бы сказал папа, «в охренении».

Из этого состояния меня выводят размеренные ленивые аплодисменты.

Клянусь, на месте Самойловой я бы в этот же момент провалилась под землю, потому что весь наш разговор (ну или самую интересную его часть) слышит не кто иной, как Александр Олегович Крестовский — наш с Алисой тренер и руководитель тренерского штаба. И совладелец «Эдеа», кажется, но это не точно.

— Бра-а-аво, — тянет он. — Вот это лингвистическая конструкция. Я в восхищении, Ирина Степановна. Не каждому дано так владеть родной речью. Хочу стереть себе память и услышать это снова. Как хорошо, что я как раз записал все на видео.

Он машет телефоном.

Я холодею.

— У меня тут как раз открыт диалог с журналистом «Спортсмены-лайв». Хотите, отправлю ему, чтобы вместе со мной восхитилась еще пара сотен тысяч болельщиков?

Самойлова молчит. Я просто молюсь о том, чтобы стать цвета шкафчиков. Просто на всякий случай. Чтобы не прилетело шальной пули.

— Александр Олегович, я, конечно, не сдержалась, но Элина Сереброва занимается травлей моей дочери…

— Травлей дочери занимались вы, когда пичкали ее фуросемидом. Все остальное — последствия ваших, Ирина, решений. Вместо того, чтобы искать, на кого свалить свои косяки, вы опустились до угроз. Что, собственно, подтверждает правильность принятого решения. Хотите мое профессиональное мнение? Не хотите, но я все равно скажу. Я бы лишил вашу дочь всех наград, даже грамоты за сбор макулатуры. Потому что ваш допинг-тест — это не случайная ошибка, это случайное палево. Скажите спасибо, что федерация не заставила вас вернуть призовые и средства за подготовку, потому что вы, Ирина, и ваша дочь — позор российского фигурного катания.

Он подходит ближе, и веет холодом, словно мы находимся рядом со льдом.

— Девочки приходят ко мне в группу совсем маленькими. Все маленькие дети — хорошенькие, это я вам как отец говорю. Но тренер должен смотреть на этих маленьких милых пирожочков как на материал, из которого можно (или нельзя) сделать чемпиона. Это сложно, но в этом и заключается успех тренера. И вот о чем я жалею, Ирина. О том, что, глядя на маленьких девочек, я могу определить талант, который будет завораживать трибуны. Трудолюбие, которое выгрызет медаль. Фартовость, которая позволит взять максимум от доступного. Но я не могу предсказать, какая из этих маленьких девочек станет примером для подражания и гордостью нации, а какая — конечной сукой, которая бухает за рулем и подсылает к соперницам своих сомнительных любовничков. Вот это…

Он машет перед носом Самойловой телефоном.

— Я отдам тем, кто занимается делом вашего Вадика. Угрозы от заинтересованной стороны — очень веский аргумент в пользу того, чтобы он отдохнул пару годиков там, где компот по расписанию. Ну и еще подарки — только подарю я сейчас, но это вам на новый год. С этого момента на лед ваша дочь не выйдет ни в каком качестве. Я сделаю все, чтобы ее не взяли ни в одно шоу, даже если это — выступление на уличном катке города Усть-Жопинск. Я сделаю все, чтобы ее не взяли ни на одно рекламное сотрудничество. Я сделаю все, чтобы даже подкатки Алисе не давали. Хотите знать, как?

Он открывает мессенджер и — я холодею — отправляет видео журналисту.

— Вы ведь думали, мне яиц не хватит. Что я предпочту не выносить сор из избы, как обычно в таких ситуациях бывает? Вот теперь, дорогая Ирина Степановна, вы узнаете, что такое травля. И возможно — вряд ли, конечно, но я все еще верю в чудеса — это отучит вас и вашу дочь подсылать к кому-либо отморозков и угрожать… что там вы обещали Серебровой? Ну вот, уже забыл, пересмотрю на досуге. А теперь, Ирина Степановна, у вас есть две минуты, чтобы покинуть территорию «Эдеа-Элит». Иначе вас выведет охрана, и журналисты получат еще один горячий ролик. Раз… два… три… четыре…

Несколько секунд поколебавшись — внутри у нее явно бушует настоящий ураган — Самойлова все же разворачивается и уходит, чеканя шаг. Я пытаюсь заставить себя пошевелиться, но получается так себе. Я никогда еще не видела тренера в такой ярости. Порой он орал, матерился, даже как-то раз кинул в меня чехлы. Но такой жуткой ледяной жестокости я не видела ни разу.

Почему-то я говорю самое тупое из всего, что могу:

— Вам же нельзя в женскую раздевалку.

— Нажалуйся на меня директору, — фыркает он.

Мне немного легчает.

— Я не организовывала травлю Алисы. — Мне важно, чтобы он знал. — Я вообще стараюсь не заходить в сеть. Там и мне достается. Они просто используют меня, чтобы сделать больнее ей.

— Я знаю, Сереброва.

— Вы правда отправили видео?

— Ага.

— Зря.

— Нет. Не зря. Таких, как Самойловы, не должно быть в фигурном катании. Ни в шоу, ни на ТВ, нигде. Но если я просто задействую связи, чтобы перекрыть им кислород, они годами будут трепать всем нервы бесконечными интервью, нытьем, как их обидели, хождением по кабинетам. Они будут пиариться за счет моего имени, школы, имен девчонок, которые сейчас выступают и выигрывают. А против видео не попрешь. Не волнуйся, у тебя достойный сдержанно-ошарашенный вид.

— Спасибо. — Я слабо улыбаюсь. — Спасибо, что вступились. Мне повезло, что вы оказались рядом.

— Тебе повезло, что у нас охрана не зря свой хлеб ест. Они увидели на камерах Ирину и доложили мне. Я вспомнил, что у тебя сейчас как раз лед, и решил, что это не к добру. Кстати, что там за парень в твои часы круги наматывает?

— А, — я отмахиваюсь, — сводный брат. Длинная история. Пусть катается. Я что-то неудачно упала, ноет лодыжка.

Ложь. Не признаваться же, что мы там устроили детский спор.

— У меня сейчас тренировка, — говорит Александр Олегович. — Зайдешь ко мне на неделе?

Я вздыхаю. Знаю, о чем пойдет речь. Но сейчас не тот момент, чтобы спорить.

— Хорошо, зайду.

— Все нормально? Точно?

— Да. Пойду в душ и домой.

— Я позвоню твоему отцу и посоветую прислать охрану. Самойлова не шутила. Кто знает, как ее накроет?

У меня нет сил спорить. Тем более что я хоть и пытаюсь казаться спокойной, все же немного испугалась. Вряд ли у мамы Алисы есть ресурсы, чтобы что-то мне сделать. У них обеспеченная семья, но вовсе не богатая. На киллера не наскребут. Но все же как-то неуютно знать, что за каждым углом может прятаться неадекватная тетка.

Когда я выхожу из «Эдеа», задумчиво потягивая свежевыжатый сок, взятый в баре на первом этаже, то замираю, увидев Марка.

— Ты еще не дома?

— Отец звонил. Велел не отходить от тебя ни на шаг. Что ты натворила, ледышка?