«Проси и умоляй»

По спине рванули мурашки. Я стиснула зубы, огляделась, потом посмотрела на воинственных мужиков, стоявших перед нами, но явной опасности пока не было. И что делать? Орать? Что? И куда? Повернулась к Йонгу и тихо вопросительно окликнула по имени. Он резко качнул голову в мою сторону, словно назойливый комар на ухо сел, но даже взглядом не удостоил. И с вопросительной интонацией сказал: – На колени передо мной. – Что? – растерянно охнула я, а он одним движением повернулся ко мне, гневно раздул ноздри и повторил: – На колени. Умоляй. Я, окончательно потеряв логическую нить, стремительно грохнулась на пол, сложив руки полукругом, как они делали, и стала кланяться, стараясь не разбить лоб о камень и не пропороть шпилькой, которую заныкала в пояс, брюхо. – Умоляй меня, – опять со странной вопросительной интонацией сказал Йонг, и я жалобно спросила: – О чём? – Любое, – бросил он. – Придумай. Проси. Я сглотнула и испуганно завыла: – Пожалуйста, научи меня китайскому, умоляю! Я нихрена не понимаю, Йонг, я вообще в панике, что происходит, господи, чё мне делать? – Посмотри на меня, – грозно велел он, и я, с удивлением поняв, что по щекам реально текут слёзы, приподнялась и заглянула в строгое лицо. – Умоляй. – Прошу, купи мне учебник, что угодно, я эту хуйню больше не потяну! Он качнулся чуть назад, горделиво вскинув голову, чуть постоял, глядя на меня. Ноздри рассерженно раздувались, взгляд был холоден и опасен. Через несколько секунд он отвёл его, и чуть тише вопросительно сказал: – Посмотри на парня. Проси. Очень. Я растерянно глянула на Волчонка, тот хмуро посмотрел в ответ, а затем лицо стало злым, и я испуганно и жалобно заголосила: – Пожалуйста, пусть нас не сожрут, умоляю, я не хочу умирать, я молодая, я только трахаться теперь люблю, я жить хочу, Йонг! – Перевела взгляд на него и снова начала: – Прошу тебя, нефритовый мой, Волчара ты моя узкоглазая, как вернёмся домой, просто плетьми меня, но чтобы знала этот клятый китайский! Ничего же не понимаю, мне страшно, Йонг! Он строго фыркнул, сжав губы в нитку. Руки были сведены за спиной, осанка говорила сама за себя: я тут царь, а вы плебс собачий. Но на меня он посмотрел снисходительней. Спросил: – На парня посмотри ещё? – Я быстро глянула. – Умница. Спасибо за помощь, девочка. Не пугайся. – И, с нарастающим темпом начал говорить мне что-то по-китайски, заорав в конце так, что я на миг подумала, что сейчас он меня ударит. Но, похоже, я уже интуитивно поймала волну и, запрокинув голову, со слезами на глазах, запричитала: – Я выберу самый большой страпон, обещаю! Ты не забудешь этот день никогда! – И, к собственному удивлению, искренне разрыдалась. Закрыла лицо руками и стала всхлипывать, уже не стесняясь толпы грозных мужиков, и сверху услышала слова Йонга – снова по-китайски, но теперь он говорил уже иным тоном, будто я взяла верх, и он таки уступил женскому капризу. Я вытерла слёзы, привстала и огляделась, а мой Волк уже развернулся и строго что-то приказал парню. Тот раскрыл было рот, чтобы, судя по лицу, послать его самым отборным матом, но Йонг рявкнул. И рявкнул так, что присели все. По его коже волной пробежалась шерсть, во рту выступили клыки, а печать клана на груди качнулась, будто привлекая к себе внимание. Кто-то из тех, кто остался в молчаливом полукруге, вздохнул. Послышался шорох, и какой-то мужчина в годах сделал пару шагов к нам. Обратился к парню и тот, зло стиснув зубы, пролаял что-то в ответ. Затем беспомощно глянул на Йонга, сжал кулаки, зашипел – бессильно, с исступленной яростью, а потом… заплакал? Может, мне показалось, но вид у него был почти такой. Он сглотнул, потом свёл руки и быстро, униженно поклонился. Уже не скрывая слёз, посмотрел на старших товарищей по шеренге, и один из них коротко ободряюще кивнул. Волчонок опустил взгляд и молча покинул шеренгу, убрёл в дальний угол и угрюмо сел на камень. Я проводила его взглядом, не вставая с колен, а ко мне приблизились ноги Йонга, и я увидела перед лицом протянутую ладонь. С опаской посмотрела своему Волку в глаза, и он аккуратно подмигнул левым – так, чтобы не видели остальные. Взялась за руку, поднялась, игнорируя неимоверное желание прямо сейчас высморкаться, и с омерзением шмыгнула носом, чтобы не потекло с кончика. Вытерла рукавами глаза и щёки, пока глава клана молча стоял, глядя на меня, а потом сообразила и, сложив руки полукругом, низко поклонилась и сказала: – Спасибо, о господин, надеюсь, нас не убьют теперь. Он высокомерно усмехнулся, после протянул руки, вытер с моих щёк несуществующие слёзы и великодушно сказал: – Не убьют, ты умница. – И что-то прибавил по-китайски, а среди толпы мужиков послышалась пара сдержанных, но похабных смешков. «Патриархат сраный!» – подумала я, но вид держала смиренный. На всякий случай. Йонг отвернулся, сделал шаг в сторону шеренги. Ещё раз окинул взглядом молчащих мужчин и что-то у них спросил. Судя по чеканной интонации, это была какая-то ритуальная фраза. Они подняли головы, сердито сдвинув брови и сжав губы, а потом по очереди чётко коротко ответили. Йонг вздохнул. Глубоко, с оттенком горечи. Посмотрел каждому в лицо, а затем сказал что-то очень похожее по интонации на «да будет так». Повернулся в сторону деда-прислужника и приказал что-то. Все стояли и молчали. В носу чесалось, хотелось пить, а ещё – смачно шмыгнуть, но сейчас я боялась привлекать к себе внимание – больно суровые были взгляды у дядек перед нами. Дед появился через минуту. Он нёс с собой какой-то расписной короб размером с хорошую хлебницу и похожий на старый радиоприёмник с ручкой. Кряхтел, но тащил. Подошёл к постаменту, поставил на пол, поклонился в пояс и, получив короткий одобрительный приказ, подхватил короб и повернулся к шеренге. Снял крышку и по очереди обошёл всех пятерых. Они доставали из короба мелкие чашечки и замирали, держа их в руках. Йонг молча наблюдал за всем этим, и взгляд у него был печален. Когда дед дошёл до конца шеренги, снова повернулся к нам и, поклонившись, преподнёс короб главе клана. Йонг глянул внутрь, но чашечку доставать не стал. Подхватил за ручку небольшую тёмную бутылочку, спустился с постамента и наполнил чашечку каждого. После вернулся, отдал бутылку деду и, снова вздохнув, скосил на меня взгляд и приказал: «Повтори», – а после встал на колени и поклонился шеренге в пол. Я поспешила сделать то же самое, радуясь, что в процессе могу вытереть сопли хотя бы о камень, чтобы не потекло при всех. Стало забавно от всех этих ритуалов, и я подумала, что, когда мы выберемся отсюда, буду ещё долго вспоминать и смеяться от всего, что тут происходило. Рядом зашуршало, и я постаралась встать сразу вслед за главой, как он приказал. Выпрямилась, гордо расправив плечи, и порадовалась, что большая часть соплей осталась под носком сапога, а остальные я успела стереть рукавом, когда поднималась. Йонг коротко что-то сказал, и шеренга грянула в ответ какой-то речовкой, больше похожей на матерную футбольную кричалку. А затем мужики одновременно, будто репетировали, опрокинули чашечки в себя. Воцарилась гнетущая тишина. Я чувствовала себя откровенно глупо и даже попробовала украдкой поозираться, потому что весь этот бред уже совсем утомил. Поэтому не сразу увидела, как один из мужиков внезапно затрясся. Обернулась на хрип и стала стремительно холодеть. Высокие крепкие суровые Волки начали падать. Биться в конвульсиях, хрипеть, рычать и царапать горло когтями. Они умирали. Не кривлялись, не пытались напугать, а на самом деле умирали. Прямо сейчас, на моих глазах, по своей воле. Я неосознанно зажала рот рукой, отступила и задрожала. Из глаз поились слёзы, размывая картину, в которой пятеро ещё недавно сильных и смелых Волка сейчас доживали последние секунды. «Нет, я не буду смеяться, – поняла я. – Никогда не буду смеяться, вспоминая эту ночь».