25 глава

Булат

Я хочу спать. Дикая усталость навалилась на плечи, когда самолет взлетел рано утром с родной земли в сторону столицы. Эмин в Москве, скорей всего, рядом со Стеллой возводит защитные барьеры. Наивный, меня не остановят какие-то бритоголовые «шкафы» с наушником и микрофоном. Я все равно доберусь до этой красотки и сделаю всё, что потребует моя душа.

Злость, как раковая опухоль, пожирает меня изнутри, без шанса вылечиться. Злость на брата за то, что показал видео матери, а я именно его считал виновником её неожиданной смерти. Когда покупал билет на самолет, промелькнула мысль, что нужно остаться, быть рядом с сестрами и тетей, но эта мысль, как утренний туман, рассеялась под гнетом навязчивой идеи: добраться до Стеллы и заставить ее замолчать навсегда, а Эмину ее смерть станет опытом потери близких людей. Сколько бы братец ни отпирался, а его поведение со мною показало, как глубоко запала ему в душу эта московская сучка. Теперь я даже не исключаю вероятность их близости: многие его слова, взгляды, молчание сейчас приобрели совершенно иной смысл. С сильно развитым чувством самоедства, он уничтожит себя сам, еще и тетушка добьет, если ей раскрыть глаза на то, какой Эмин.

Лечу первым рейсом нового дня, едва самолет набирает высоту, проваливаюсь в сон без сновидений. Хорошо, что рядом нет соседа в эконом-классе. Когда кто-то осторожно трясет меня за плечо, не сразу соображаю, где нахожусь.

— Пристигните ремень, самолет идет на посадку, — хорошенькая стюардесса мило улыбается, под ее присмотром щелкаю замком ремня безопасности и задерживаюсь взглядом на ее аппетитной попке, обтянутой юбкой до колен, когда милашка направляется дальше по проходу. Поправляю ширинку, некстати возбудился, в голове сплошные эротические картинки, как деру эту стюардессу в узкой кабинке туалета.

Самолет благополучно приземляется в столице, Москва встречает темнотой и снегопадом. Терпеливо жду очереди на выход, хорошо, что багаж не нужно искать, рюкзак на плече — единственная сумка со мною. Я не планирую надолго задерживаться, уверен в сегодняшнем возвращении в Грозный до заката, чтобы успеть попрощаться с мамой.

Включаю мобильник, сразу же сыплются смс-ки о том, кто звонил, с вопросами, требованиями. Не читаю. Ищу в телефонной книжке одно имя: «Гук». Познакомился с этим парнем в клубе, он на ушко сказал, если нужно что-то незаконное — обращаться к нему, поможет за определенную сумму. Денег у меня не слишком много, но рассчитываю, что их хватит и на билет обратно, и на оружие.

Я не звоню, пишу сообщение, мне даже становится стрёмно от своих планов, но лишь на секунду, пока не вспоминаю бледное лицо мамы в больнице, ее грустные глаза и просьбу встать во главе семьи и бизнеса. Если бы Стелла держала язык за зубами, не пожаловалась Эмину, мама была бы жива, а так… Приходит ответ: «Приезжай по указанному адресу».

Такси сейчас лишняя роскошь, поэтому добираюсь с пересадками на общественном транспорте по забитой с утра Москве к дому, где меня ожидают. Гук живет в общаге. Он встречает у подъезда, куря какие-то дешевые сигареты. Невзрачный, незапоминающийся. Если меня кто-то попросит его описать, то не смогу. Мы без слов здороваемся, он сканирует меня оценивающим взглядом, разворачивается и заходит внутрь подъезда. Иду следом. Общага воняет хлоркой и тухлыми щами, по коридору снуют в основном лица азиатской внешности.

Гук оглядывается через плечо, убеждаясь, что кроме меня никого нет, открывает комнату. Некоторое время никак не могу привыкнуть к темноте, будто тут живет крот, а не человек.

— Что тебе надо? — голос звучит ещё зловеще, чем я его помнил.

— Пушку.

— Грохнуть кого-то хочешь?

— Возможно, — уклончиво отвечаю. Гук хмыкает, но больше не задает вопросов. Идет к старому шкафу, возится там, возвращается ко мне, раскладывая на столе свой товар в грязных тряпках. В оружии не особо разбираюсь, беру пистолет такой же, как у меня дома.

— Скок?

— Тыща баксов.

— Херась, ты цены загнул! — возмущаюсь, рассматривая в руках пистолет. — пятьсот и не больше.

— Мы не на базаре, чтобы торговаться.

— Тогда я вынужден буду… — резко поворачиваюсь к Гуку и навожу на него пистолет, снимая с предохранителя, — застрелить! — хищно скалюсь. Как же мне нравится видеть в глазах людей страх, понимание, что ничего не могут сделать, изменить ход событий. Забавно то, что оружие не заряжено, пули лежат в металлической коробке, стоящей на столе.

— Хорошо. Пятьсот так пятьсот.

— Ты меня не видел и не знаешь, — кладу оружие на стол, а из внутреннего кармана куртки достаю деньги и паспорт. Документ засовываю в задний карман джинсов, отсчитываю нужную сумму, швыряю купюры. Гук суетливо собирает деньги, пересчитывает, кивает головой в знак согласия. Забираю свое приобретение, по умолчанию мне протягивают несколько патронов, заряжаю, потом негде будет. Прячу оружие под свитер за пояс джинсов. Это в фильмах выглядит круто и брутально, а на деле неудобно: холодный металл вызывает озноб. Давит, давит не только на живот, но и на мозги, а от мысли, что у меня оружие, чувствую себя чуть ли не Всевышним, вершителем чужих судеб и жизней: казнить или помиловать.

Не прощаясь, покидаю неприятное место, на улице жадно хватаю ртом свежий воздух, в общаге оказывается и воздуха нормального нет. Иду к остановке, люди спешат в метро, на работу или по делам, все торопливо куда-то бегут. Надо ехать в офис к Стелле, там в толпе работников и посетителей бизнес-центра легко затеряться и проскочить мимо охраны.

В автобусе час-пик, ощущая себя как рыба в бочке, все давят друг на друга, дышат в спину. В один момент почувствовал даже, как кто-то лапает мою задницу. Выскакиваю из общественного транспорта на пару остановок раньше, чем нужно. Меня потряхивает от этой дикости, не понимаю, как люди могут так жить.

— Доброе утро, предъявите документы! — ко мне обращается один из патрульных парней, прищурено разглядывая с ног до головы. Вот сколько лет живу в Москве, а все никак не могу привыкнуть, что в любую минуту могут подойти люди в форме и попросить предоставить паспорт.

Лезу сначала внутрь куртки, втягивая максимально живот, понимаю, что из-за верхней одежды пистолет не виден, но все равно. Паспорта нет. Вспоминаю, что засунул его в карман джинсов сзади. Тут сердце пропускает удар, покрываюсь липким потом, ибо документа нет.

— Кажется, я его дома забыл, — вкладываю все очарование в улыбку, но представители закона не ведутся.

— Пройдемте с нами для установления личности.

— Да ладно вам, ребят, разве я похож на подозрительную личность? — судя по тому, что парни не меняются в лице, шутку не принимают. Думай, Булат, как выкрутиться из этой передряги!

За спиною захлопывается тяжелая металлическая дверь, раздается лязг ключей и щелчок замка. Как единственный выстрел в висок. Чувствую себя загнанным в клетку зверем, оказавшись окруженным почти со всех сторон железными прутьями. Сложившаяся ситуация напоминает эпизод из триллера или боевика, не верится, что все происходит со мною в реальности. Все еще верю, надеюсь до заката успеть домой, сам себя не прощу, если не окажусь на похоронах матери.

Можно позвонить Эмину. Это первая пришедшая на ум мысль, когда на запястьях щелкают железные наручники, но мне советуют заткнуться и не рыпаться, типа они сами разберутся, кому и куда звонить. Напоминаю этим придуркам, что по закону имею право сделать звонок своему юристу, на это заявление получаю откровенный смех в лицо и подсказку о том, куда засунуть свое право. Мой большой косяк, позволяющий ментам обращаться со мною как с отбросом общества состоит в том, что они нашли пистолет. Я даже слышу, как весело менты обсуждают, стоит ли «повесить» на меня несколько «глухарей», дабы поправить статистику.

Сейчас в камере за мной следят три пары разноцветных глаз. Оценивающе, пытливо, нагловато и с чувством превосходства в этом мире. Хотя не понимаю, чем можно гордиться, находясь в этом помещении, с народным названием «обезьянник».

Со скамьи поднимается мужчина чуть выше среднего роста, коренастый, с бритой головой. Его маленькие глаза напоминают поросячьи: такие же мелкие. Над ними светлые брови, которых почти не видно. Он подходит впритык, ухмыляюсь, глядя на него сверху вниз. Тип еле дотягивает ростиком мне до плеч. Его товарищи сидят на своих местах и с интересом наблюдают за нами.

— Чейный?

— В смысле? — непонимающе смотрю на мужика, он что-то жует, потом сплевывает мне под ноги. Это своего рода как красная тряпка для быка, сжимаю кулаки и весь напрягаюсь, сужая глаза. Поросенок тоже щурится, двигает бровями.

— К кому относишься? На прохожего не похож.

— Не знаю, о чем вы толкуете, но я никому не принадлежу. Сам по себе.

— Сам по себе? — ржет, у поросенка отсутствуют некоторые зубы, а другие — коронки золотого цвета. — Говори, к какой семье относишься? Глядишь найдем твоих родных и вытащат тебя отсюда! Видно, что порох не нюхал. Чей сын?

Я его вообще не понимаю, поэтому пренебрежительно задевая плечом, направляюсь к пустой скамейке, чувствуя затылком тяжелые взгляды навязанного общества.

— Слух, ты не нарывайся, а! И не таких обламывали! В два счета превратим тебя в петуха! — и трое с особым весельем начинают смеяться. Презрительно хмыкаю, не скрывая своего отношения к этим отбросам общества, именно таких, побывавших на зоне, я считаю ниже самих тараканов. И смысл слова «петух» мне понятен.

— А я смотрю вы сами от петухов недалеко ушли! — смех моментом прекращается, трое подрываются со скамеек и со звериным выражением лица направляются ко мне. Встаю, страха нет, а вот адреналин зашкаливает по всем показателям. Вижу, что представители правопорядка тоже напрягаются.

— За метлой своей следи, а то смотрю, сильно наглый, а! Че за наезд? А? — говорит в основном поросёнок, те двое словно не имеют права открывать рот, лишь исполняют все молчаливые приказы этого недомужика с белесыми бровями.

Он неожиданно толкает меня в плечо, я — его в ответ, слегка сдвигая поросенка с места. Товарищи стоят за его спиной.

— Эй, харе выяснять отношения!!! — один из ментов появляется перед дверью с дубинкой в руках. Поросенок хмыкает и смачно сплевывает мне под ноги. Я воспринимаю это как оскорбление, толкаю этого чмыря в спину, так как он от меня отвернулся. Он не удерживается на ногах, налетает на одного из своих дружков. Тот поддерживает главаря, пока поросенок приходит в себя.

— Ты охренел, чурка? — его лицо перекашивает от злости, я и сам завожусь не на шутку, инстинкт самосохранения слабо подает голос, советует не нарываться, ибо хоть мужик и мелкий, но руки у него крупные, кулаки на вид выглядят устрашающе.

— За чурку ответишь! — цежу сквозь зубы.

— Э, я че сказал! — орет мент, гремя ключами, пытаясь быстро открыть дверь с намереньем нас развести по разным углам, к нему уже спешат его коллеги. Видно, ребята волнуются, ибо ключи выпадают из суетливых рук на пол. Все происходит очень быстро, счет идет не на минуты, а на секунды.

Поросенок сверлит меня яростным взглядом, делает обманчивый маневр, я ведусь на него, затем получаю удар кулаком в голову. На некоторое время полностью теряю ощущение реальности, не понимаю, что происходит вокруг. Я вроде пытаюсь стоять, но падаю, ударяясь головой о цементный пол. Ко мне подскакивает один из ментов, другие кидаются к этим троим, оттесняя их к стене, угрожая дубинками.

— Эй! — мент осторожно трясет меня за плечо, поддерживает, пока пытаюсь сесть. Боль в голове несильная, в ушах стоит какой-то надоедливый шум, а перед глазами мелькают звездочки, лицо мента расплывчатое.

— Ты как?

— Норм, — отпихиваю от себя мужика, отползаю к скамейке. Прислоняясь спиной к стене, прикрываю глаза. Слышу, как поросенку и его друзьям делают выговор, угрожая еще большим задержанием в клетке за хулиганство. Те что-то невнятно бормочут. Но это все для меня на заднем фоне, не вслушиваюсь в слова. И отключаюсь…