Глава 12: Соленый кофе, сломанный нос и эхо прошлого

Восемь лет. Восемь лет, которые пролетели как одно безумное, шумное, иногда кровавое (в прямом смысле!) мгновение. Второй класс школы магических начинаний позади. И если бы вели летопись наших «подвигов», она была бы толще учебника по истории артефактов.

Хулиганство как искусство выживания:

Разбитый Нос и Пламенная Месть: все началось с Матвея. Третьеклассника. Драконорожденный, но пока только умом. Решил показать себя перед дружками. Увидел нас с Крис, идущих из библиотеки (несем книги по истории и этикету, ирония!), и брякнул: «Эй, смотрите, двойной ноль! Две пустышки в одном флаконе! На свалку пора!». Крис сжалась, как ракушка, глаза сразу мокрые. А у меня… в висках застучало. Знакомый стук унижения из прошлой жизни. Только теперь я была не одна. И не беззащитная. Я даже не думала. Просто размахнулась и врезала ему книгой по истории магических династий (тяжелая, кстати!) прямиком в нос. Хруст был сочный. Его вопль – мелодичный. Моя рука – онемевшая. А потом… потом грянул ад. Анна, увидев слезы Крис и мою окровавленную костяшку пальцев (книга-то с острым углом!), вскипела. Элиза зашипела. И Матвей вдруг… загорелся. Не метафорически. Ярким, алым, но к счастью, быстро тушимым пламенем (спасибо, дежурному учителю-пироманту!). Обошлось легким испугом и обугленными бровями. Нам – вызов родителей (снова!), Матвею – разбитый нос и вечный стыд. Мой папа Далин, выслушав директора, только вздохнул: «Буря моя… книга – не оружие. Хотя выбор цели… точен». Мама Катя промывала мои ссадины на руке и шептала: «Молодец, что заступилась. Но драться – плохо». Родители Крис… даже не пришли. Прислали слугу с запиской: «Разберемся дома». Мы знали, что не разберутся.

Великая Перестановка: мы с Аней поменяли местами все этикетки на склянках в кабинете зельеварения. Просто потому, что могли. Учитель три дня чихал розовыми пузырями и ругался голосом мыши. Элиза превратила волосы зазнайки-мага в живых змей (они просто шипели, не кусались!). Крис научилась идеально подделывать почерк учителя и написала от его имени отпуск всему классу на день рождения директора. Мы гуляли, пока беднягу не вызвали «на ковер» за несанкционированный выходной.

И вот – лето! Анна умчалась с родителями-пиротехниками на Фестиваль Огненных Лилий куда-то в южные края. Элизу забрали родители-драконы в горы, к сородичам. А Крис… Крис грустила. «Останусь дома. Буду читать. Может, в саду…» – говорила она, но глаза были пустые. Дом – не сад. Дом – ледяной замок, где она – нежеланная гостья. Я знала это чувство. Как ножом по душе.

– Мама! Папа! – Я ворвалась в кабинет к Далину, где они планировали наше морское путешествие. – Возьмем Крис! Пожалуйста! Ей так плохо дома! Она будет одна все лето!

Катя сразу обняла меня, ее глаза стали мягкими: «Конечно, солнышко! Мы только за!». Далин кивнул: «Пусть едет. Веселее будет». Но его лицо стало жестким, когда он связался с родителями Крис. Я подслушала (не специально! Просто вышла за книгой!). Его голос, обычно такой контролируемый, гремел в трубку:

– Вы понимаете, что говорите?! «Нам все равно, куда она денется, лишь бы не мешала»?! Это ВАША дочь!.. Да... Да, мы берем ее. И да, вы – последние эгоисты! – Он швырнул трубку магической связи так, что она завибрировала. Катя подошла, обняла его за талию: «Тихо, милый. Не кипятись. Теперь она с нами на все лето». Он обнял ее, прижал лоб к ее плечу: «Как можно так… Как они могут?». В его глазах была не просто злость. Была боль. Знакомая мне боль от чужого равнодушия.

Море, солнце и соленый кофе:

И вот мы едем! Пятеро: папа-гора, мама-море, я-пустышка (но счастливая!), Игги-дракончик (уже уверенно топающий и рычащий на чаек) и Крис, глаза которой поначалу были круглыми от неверия, а потом засветились как звезды. Наше веселое лето!

Экскурсии: Мы лазили по руинам древнего города гигантских крабов (теперь вымерших, к счастью!), видели окаменевших магических птиц размером с дом, кормили ручных морских змеек-искорок.

Хулиганство: мы с Крис, Анной (она присоединилась позже, когда узнала, что мы отдыхаем с Крис на море!) и Элизой (тоже отпросилась у родителей!) устроили битву водяными шарами на пляже, затопив половину отдыхающих. Перекрасили волосы спящему фотографу во все цвета радуги (зелье Анны!). И… Великая Перестановка 2.0. Мы поменяли местами сахар и соль в огромной солонке на столе нашего домика. Утром папа, вечно сонный до первой чашки, налил себе кофе, щедро насыпал «сахара», сделал огромный глоток… И замер. Лицо его стало фиолетовым. Глаза вылезли из орбит. Он пыхтел, как паровоз, тыча пальцем в чашку: «Кто… КОФЕ СОЛЕНЫЙ?!». Мы с девочками, спрятавшись за дверью, давились от смеха. Даже Игги хихикал, пуская пузыри в своей каше.

Защитник Игги: мой братик – чудо. Годовалый карапуз с серьезными янтарными глазками. Он мой хвостик. Куда я – туда и он. И он свято верит, что его долг – меня защищать. Особенно от «страшных» крабиков, которые выползали на песок. Он топает к ним, шипит своим крошечным драконьим шипением, тянет ручонку, чтобы отогнать, а потом оглядывается на меня: «Се?» – и ждет похвалы. Я хвалю. Обязательно. Мой личный рыцарь в чешуйчатых ползунках.

Однажды вечером, после особенно жаркого дня, я вышла на веранду попить воды. Из приоткрытого окна гостиной доносились голоса родителей. Говорили тихо, серьезно. Я замерла. Потому что услышала свое имя. Вернее, имя… прошлого.

– …Крис, – говорила мама, голос полный тревоги. – Она же точь-в-точь… как Катарина. Та же пустота. Та же холодность родителей. Та же боль в глазах. Далин… мы должны что-то сделать. Нельзя допустить, чтобы она повторила ее судьбу.

Тишина. Потом тяжелый вздох папы. Голос его был грустным, усталым, каким я его редко слышала:

– Я знаю, любовь моя. Знаю. Вижу. Каждый раз, как она съеживается… как будто снова вижу ее. Катарину. – Он помолчал. – Я тогда… я мог бы что-то сделать. Вмешаться. Хоть как-то защитить ее от этой ведьмы-матери. Но я… я был глуп. Злился на помолвку. Думал только о себе. И… отвернулся. Смотрел, как ее ломают, как гаснет в ней все живое… и ничего не сделал. Пока не стало слишком поздно. – Голос его дрогнул. – И теперь Крис… История повторяется. А я… я не знаю, что делать. Как спасти? Забрать ее? Родители не отдадут, они горды своей «безупречностью», им наплевать на дочь, но статус… Им важен статус. А Крис… она не верит, что ее можно любить просто так. Как я не смог дать поверить Катарине.

Я стояла, прижавшись к теплой стене, не дыша. Кровь стучала в висках. Он жалел меня. Катарину. Не просто знал о моей жалкой судьбе. Он… винил себя. Считал, что мог помочь. Что его равнодушие и злость на вынужденную помолвку стали частью того пресса, что раздавил Катарину Вейлстоун. Он носил эту боль в себе все эти годы. И видел ее отражение в Крис.

– Мы не можем забрать ее навсегда, – тихо сказала мама. – Но мы можем дать ей это лето. Дать ей понять, что она важна. Что ее любят. Без условий. Как мы любим наших детей. Может быть… этого будет достаточно, чтобы переломить что-то в ней. Чтобы она не пошла по тому… темному пути.

– Надеюсь, – прошептал Далин. – Боже, как я надеюсь. Чтобы хоть одна душа избежала той участи…

Я осторожно отползла от окна. На душе было странно. Тяжело и… светло. Он сожалел. Обо мне. О той, прежней, несчастной Катарине. И теперь он боролся за Крис, чтобы искупить ту вину, которую возложил на себя. Он не был равнодушным монстром из моего прошлого. Он был человеком. С ошибками. С болью. И с огромным сердцем, которое хотело спасти хотя бы одну «пустышку» от судьбы Катарины Вейлстоун.

Я вернулась в нашу комнату. Крис спала, укрывшись до подбородка, лицо спокойное. Анна и Элиза сопели на соседних кроватях. Игги ворочался в своей кроватке, бормоча что-то про «крабиков». Я присела на свою кровать, обняв колени.

Моя прошлая жизнь была болью и одиночеством. Моя нынешняя – шумом, смехом, соленым кофе, драками за друзей, защитником-дракончиком и… любовью. Безусловной. Прощающей. Даже для тех, кто когда-то ошибался.

Я не знала, как спасти Крис навсегда. Но я знала, что мы дадим ей это лето. Самую громкую, самую солнечную, самую безумную любовь, на которую способна семья Игниусов. А там… посмотрим. Ведь если даже бывший жених может превратиться в самого лучшего папу на свете, то все возможно. Даже для пустышек.