Глава 42: Родительские путы и ускользающая палатка

Я металась среди дыма и щебня, сердце колотилось, словно пытаясь вырваться из груди и присоединиться к поискам. «Где он? Где он?» – этот вопрос выжигал изнутри сильнее любой магии. Ноги заплетались об окровавленные обломки мундиров стражников, а в ушах все еще стоял оглушительный звон. И я увидела его. Он лежал у подножия груды обломков, неподвижный, лицом в пыль, его темные волосы, обычно такие непослушные и живые, сейчас были матовыми от серой пыли и слиплись на виске от темной, запекшейся крови.

«Ой - ей…» – вырвался у меня сдавленный стон. Я бросилась к нему, не чувствуя под коленями острых камней, опустилась на колени, осторожно, дрожащими руками перевернула его. Он был бледен как полотно, кожа прозрачная, почти фарфоровая, сквозь нее проступали синеватые тени у глазниц и следы старых, едва заживших синяков. Из уголка рта стекала тонкая струйка крови. Моя ударная волна… я его ранила.

Я прикоснулась пальцами к его шее — и слабый, едва уловимый пульс отозвался под подушечками. Он бился тихо и неровно, как пойманная птица. Слезы облегчения смешались с грязью на моем лице. Но даже сейчас, весь в грязи и крови, с разбитыми губами, он выглядел прекрасно. Хрупко и мужественно одновременно. Его длинные ресницы, обычно скрывающие взгляд, теперь лежали неподвижными веерами на щеках. Я вспомнила, как они вздрагивали, когда он смеялся над моими шутками в темнице — тихо, чтобы не привлечь стражу. Я прижала его голову к своим коленям, пытаясь согреть, гладя его спутанные волосы, запутавшиеся пальцы в его волосах наткнулись на мелкие камешки и осколки, и сердце сжалось от боли за него, шепча бессвязные слова надежды и извинений.

Тени упали на нас. Отец, уже в человеческом облике, но все еще дымящийся от ярости, опустился рядом. Его мощные руки обняли меня, прижимая к своей груди, с такой силой, будто хотел вдавить меня обратно в себя, в безопасность.

– Мелоди, Буря моя, ты цела? Все хорошо? – его голос был хриплым от пережитого ужаса, и он проверял меня на ощупь, как слепой, убеждаясь, что я вся на месте.

Мама подбежала следом, ее пальцы, еще пахнущие озоном и морозом, легли на мою щеку, потом обвили плечи.

– Дочка, мы тут, мы с тобой, – прошептала она, и в ее глазах я увидела слезы облегчения, но и тень той же ярости, что крушила стены замка.

А я смотрела то на его безжизненное лицо у меня на коленях, то на испуганные лица родителей. Горло сжалось от кома.

– Пап, мам… Он умирает? – мой голос прозвучал слабо и жалобно, совсем по-детски, и этот звук бессилия заставил меня сжаться внутри.

Отец взглянул на пленника, его взгляд стал собранным, оценивающим. Он быстро, но аккуратно подхватил бесчувственное тело на руки.

– Эй, сюда! – его командирский рык, громоподобный даже после всего этого хаоса, заставил содрогнуться нескольких северных стражников, уже устанавливавших порядок. – Медика! Немедленно!

Пленника бережно приняли крепкие руки и понесли к развернутой походной палатке с гербом Севера. Я, все еще поддерживаемая мамой, поплелась за ними. Ноги подкашивались, не столько от усталости, сколько от эмоционального опустошения после взрыва силы, от страшной щемящей пустоты, оставшейся после выплеска мощи.

Отец отдал короткие распоряжения, затем отошел к нашему Императору. Улук Веледор стоял неподвижно, как ледяная статуя, наблюдая за зачисткой площади. Они говорили недолго. Отец что-то докладывал, Улук кивал, его взгляд скользнул по мне, холодный и нечитаемый, как поверхность горного озера.

Через мгновение отец вернулся к нам. Его лицо было серьезным, а в уголках губ залегла усталая складка.

– Нам тут больше делать нечего. Улетаем. Сейчас.

– Нет, папа! – я вырвалась из маминых объятий, ужас сковал меня. – А как же он? Пленный! Он же… он же ранен из-за меня! Я не могу его бросить!

– За ним присмотрят лучшие лекари Севера, – голос отца был твердым, не терпящим возражений, стальным, каким он говорил с подчиненными. – Его допросят, ему помогут. Но сейчас мы тут только мешать будем. Идиотская политика, чистки… Нам не место среди этого. Полетим домой. Там все обсудим.

Я замотала головой, слезы брызнули из глаз, горькие и соленые.

– Нет! Я не хочу! Я должна знать, что с ним! Я останусь с ним!

Я попыталась оттолкнуть отца, рвануться к палатке, но мои ноги были ватными. И тогда… этого я точно не ожидала.

Мама взмахнула рукой. Воздух вокруг меня сгустился и зазвенел, словно натянутая струна. Тонкие, почти невидимые нити чистейшей энергии, холодные, как зимний ветер, и прочные, как алмаз, обвили меня с ног до головы. Они вошли в кожу ледяными иглами, парализуя мускулы, не причиняя боли, но вызывая жуткое ощущение полного отчуждения от собственного тела. Родительские путы. Запретная магия для нашей семьи, которую они никогда не использовали на мне, да и на остальных своих детях.

Я застыла на месте, не в силах пошевелить ни рукой, ни ногой. Даже голос пропал – магия сковывала и голосовые связки. Меня сковало так плотно, что я могла только моргать и дышать. Я была куклой. Тряпичной куклой. Моя ярость, еще секунду назад такая буйная, уперлась в эти невидимые стены и, не найдя выхода, начала разъедать меня изнутри.

«Великолепно. Просто великолепно. Спасла любимого от неминуемой гибели, разнесла в пыль королевский замок, а в награду — повышенная доза родительской опеки и магические путы. Добро пожаловать в мою жизнь».

Но для родителей я только мычала, и звук был жалким и несчастным.

– Тсс, солнышко, теперь все хорошо. Все уже позади. Мы так переживали за тебя.

В ее голосе была такая непоколебимая уверенность и облегчение, что это бесило еще сильнее. Я пылала от унижения и бессильной ярости. Мне двадцать лет! Меня только что чуть не казнили, я чуть не разрушила пол-империи своим криком, а со мной обращаются как с несмышленышем, которого нужно унести с площадки драки!

Я смотрела на маму оскорбленным, полным ненависти взглядом, но она лишь мягко улыбалась, целуя меня в лоб. Отец уже превратился в своего величественного дракона и ждал нас. Мама взобралась ему на спину, магически подняла мое кукольное тело к себе на колени и уложила, как младенца, придерживая голову.

Она даже поправила воображаемые складочки на моем платье, которого под слоем пыли и крови уже не было видно. Ее пальцы, такие ласковые, обожгли меня своим прикосновением. Я мысленно пообещала себе, что когда-нибудь, когда я буду всем этим управлять, я изобрету путы, которые завязывают так родителей.

Мы начали подниматься все выше и выше. Я смотрела вниз, через мамино плечо. Площадь, разрушения, суета – все уменьшалось, превращаясь в игрушечное пятно. И среди этого пятна одиноким островком белела та самая палатка. Палатка, где был он.

Она становилась все меньше и меньше. Все дальше и дальше. Вот из нее вышел лекарь и что-то выплеснул на землю. Алая жидкость растеклась по камням. Пока не превратилась в крошечную точку, а потом и вовсе исчезла из виду, слившись с общим пепельным пятном разрушений.

А в моем сердце, с каждой пролетенной милей, разливалась все большая, все сокрушительнее тоска. Глухая, ноющая, как открытая рана. Тоска по нему. По его смеху в темнице. По его испуганным за меня глазам. По его последней улыбке на эшафоте. Мы были так близки. И вот я лечу прочь, связанная по рукам и ногам, а он остается там, один, раненый, среди чужих и врагов.

Слезы текли по моим щекам беззвучно, впитываясь в мамино платье. Она чувствовала это, гладила мои волосы, напевая ту самую колыбельную из детства. Но сейчас она не успокаивала. Она звучала как похоронный марш по моей надежде.

«Спи, моя радость, усни...» — нежно напевала мама.

«В тюрьму из родительской любви тебя мы запрем, заклинаемся» — мысленно переводила я, ощущая, как моя тоска достигает космических масштабов. Если бы я могла пошевелить рукой, я бы уже искала, где у дракона чешуйки побольнее, чтобы от досады отковыривать. А пока могла лишь смотреть в белесое небо и чувствовать, как во мне растет новая, тихая и страшная буря.