Глава 45: Обретение

Три недели. Двадцать один день, прожитый в странном, словно подвешенном, состоянии между прошлым и будущим. Каждое утро я начинала с одного и того же — шла к каменному алтарю, что стоявшему в самом сердце нашего сада, и чистила его. Я скоблила мох между древними рунами, выметала опавшие листья, поливала камень чистой водой из источника. Это был мой вид медитации. Моя плата за грядущую свободу. Каждое движение тряпки, каждый проведенный по шершавой поверхности палец были словно шагом по пути к ней.

Вокруг кипела деятельность. Отец, хмурый и сосредоточенный, таскал тяжелые серебряные зеркала, выставляя их по периметру согласно присланным Арденом схемам. Они должны были отражать и усиливать лунный свет в ночь ритуала. Мама колдовала на кухне над котлами с воском и ароматными травами, ее магия вплеталась в каждую свечу, делая их не просто источником света, а проводниками воли.

Игги, нагруженный корзинами с цветами и бутылями ритуального вина, сновал между домом и садом, как озабоченный муравей. Он старался изо всех сил, и его старательность была трогательна и немного разбивала сердце. Алиса и Лира, мои младшие сестры, копировали взрослых неподалеку. Они строили из песка и камешков крошечные алтарчики для своих кукол, серьезно шепча друг другу «магические» слова. Их невинная игра была горьким напоминанием о том, от чего я отказывалась — от веры в чудеса, предопределенные свыше.

Все три недели папа ежедневно связывался с Арденом. Его вопросы были прямыми и настойчивыми: «Кто он? Есть ли имя? Возраст? Происхождение?». Ответы были одинаково пустыми. Ничего. Ни имени, ни возраста. Будто этого человека и не было. Даже в найденных и расшифрованных списках заключенных дворца Эона в той конкретной камере... значилось пусто. Это было хуже, чем плохие вести. Это было небытие.

Я грустила, но не отчаивалась. Моя решимость лишь крепла от этой стены молчания. Тетя Элис, словно чувствуя мою потребность в действии, прислала точнейшую карту Южной империи с пометками всех крупных и малых городов, торговых путей и постоялых дворов. Это был мой будущий маршрут. Анна, Элиза и Крис забрасывали меня письмами с поддержкой. Крис, к моей радости, писала, что нашла своего Истинного — ледяного дракона из горных кланов. «Замкнутый, как скала, и молчаливый, как рыба, — писала она, — но, когда он смотрит на меня, лед тает. Строим отношения. Медленно». Их истории стали моим глотком надежды.

И вот настал вечер. Последний вечер. Завтра — ритуал освобождения.

Мы сидели в большой гостиной, пили травяной чай с медом. Настроение было странным — торжественным и немного траурным. Я чувствовала себя человеком, который накануне большого путешествия прощается с родным домом, зная, что вернется уже другим.

Игги что-то бормотал про правильное расположение лилий. Мама поправляла ему воротник. Отец смотрел на огонь в камине, его мысли были далеко.

И в эту тишину вступил дворецкий.

– Прошу прощения, – его голос прозвучал негромко, но четко. – Вас беспокоит гость.

Отец нахмурился, оторвавшись от пламени.

– В этот час? Кто?

– Не представился, господин. Но настаивает на встрече. Кажется, он проделал долгий путь.

Отец вздохнул и кивнул.

– Что ж, впусти его.

Сердце почему-то забилось чаще. Я сидела спиной к двери и не оборачивалась, глядя на отца. Его брови вдруг поползли вверх, глаза расширились от изумления. Мама резко вдохнула и подняла руку ко рту. Игги замер с поленом в руках, рот его был открыт.

И тогда я обернулась.

В дверном проеме, окутанный дорожной пылью, стоял он. Его плащ был потерт, сапоги в грязи, волосы растрепаны ветром. Он гнал лошадей, это было написано на его лице, на всей его изможденной, но полной невероятной энергии фигуре. Но он был чист. И здоров. И сиял. Сиял изнутри таким светом, что у меня перехватило дыхание.

А потом его взгляд нашел меня. И в его глазах вспыхнули такие искры радости, облегчения и чего-то еще, чего я не смела назвать, что мир перевернулся с ног на голову.

Он улыбнулся. Широко, по-мальчишески, сметая всю ту печаль и боль, что я помнила.

Я вскочила, опрокинув стул. Звук его падения прозвучал как удар грома в оглушительной тишине комнаты.

– Ты жив! – это был не крик, а сдавленный, сорвавшийся с самых глубин души вопль.

И я бросилась ему на шею.

Он поймал меня на лету, его сильные руки обвили меня, прижимая к груди так крепко, будто боялись снова отпустить. Он дрожал. Или это дрожала я. Он зарылся лицом в мои волосы, и я услышала его сдавленный, счастливый смех.

– Жив, – прошептал он в мои волосы, его дыхание обжигало кожу. – И вернулся к тебе.

Папа медленно подошел ближе, его взгляд был серьезным, но в нем уже не было прежней суровости.

– Может, представишься? И объяснишься?

Пленник медленно отпустил меня, но его рука нашла мою и сжала ее, словно боясь отпустить. Он сделал глубокий вдох, выпрямился, и в его позе вдруг появилась невидимая до этого стать, достоинство, которого не могли скрыть простая одежда и дорожная пыль.

– Меня зовут Кассиан, – сказал он, и его голос, тихий и хриплый в темнице, теперь звучал ясно и твердо. – Кассиан Ауреус из рода Золотого Пламени.

В гостиной повисла гробовая тишина. Даже потрескивание поленьев в камине казалось оглушительным.

– Принц? – выдохнула мама, ее глаза расширились. – Ты... тот самый пропавший наследник?

Он кивнул, и его взгляд стал еще более виноватым.

– Да. Как только восстановился, сразу же попросил отца отпустить меня... за своей истинной.

– Истинной? – хором, словно эхо, повторили все, включая меня.

Я смотрела на него, не в силах вымолвить ни слова. Сердце бешено стучало, пытаясь осознать этот поворот. Кассиан сжал мою руку чуть сильнее, обращаясь ко всем, но глядя только на меня.

– Да. Это именно я два года назад был возле Древа Любви. И именно со мной тебя оно связало.

Тишину разорвал низкий, нарастающий рык. Я обернулась и увидела, как папа изменился. Его плечи начали расширяться, кожа на руках покрылась темно-бордовой чешуей, а пальцы искривились, превращаясь в мощные когтистые лапы. Из-за его спины вырос длинный, тяжелый хвост, с раздражением подрагивающий и сметающий с приставного столика безделушки. Из ноздрей вырвался клубок дыма с запахом серы.

– Так это ты... – его голос стал глубже, обретая драконий тембр, – тот самый «плащ»?! Тот кто держал нас всех в неведении?!

Он сделал шаг вперед, и весь дом, казалось, содрогнулся. Все невольно отшатнулись. Все, кроме мамы.

Прежде чем он успел сделать второй шаг или что-то сказать, воздух вокруг него сгустился и зазвенел. Тончайшие, почти невидимые нити инея оплели его с головы до ног, моментально сковывая движение. На его чешуе тут же выступил изящный, но невероятно прочный ледяной узор. Он замер на полпути, огромный и грозный, но абсолютно обездвиженный, способный лишь моргать своими теперь уже полностью драконьими глазами, полными ярости и недоумения.

Мама стояла рядом, одна рука была элегантно вытянута в его сторону. На ее лице не было и тени страха, лишь холодная, безграничная властность.

– Далин Игниус! – ее голос прозвучал четко, как удар хлыста, и от его звука даже Кассиан невольно выпрямился. – Если ты сейчас разрушишь мою гостиную, превратив ее в груду обгорелых щепок, ты будешь спать в палатке на Северном хребте в объятиях снежного кома до скончания века! Я не шучу. Я приморожу тебя к леднику лично. Понял?

Папа замер, лишь моргая своими огромными глазами. Ярый свет в них понемногу стал угасать, сменяясь пониманием и... привычной покорностью воле жены. Он издал короткий, глухой звук, больше похожий на фырканье заткнутого самовара, что на нашем языке драконов означало: «Понял. Выпусти».

Игги, до этого прижавшийся к стене, медленно выдохнул.

– Ух, пронесло, – прошептал он. – А то у нас ковер новый.

Мама смерила отца последним предупредительным взглядом и щелчком пальцев освободила его ото льда. Чешуя снова сменилась кожей, лапы – руками, хвост исчез. Папа стоял, потупившись, слегка потирая запястье, где остались белые полосы от холода.

– Прости, – пробурчал он, обращаясь больше к маме, чем к нам. – Не сдержался. – Затем он все-таки поднял взгляд на Кассиана, уже без ярости, но с немалой долей упрека. – Объясняй. И твои объяснения должны быть чертовски хороши. Начинай с того, как ты вообще остался жив после того взрыва.