Глава 10: Выпускной, любовь и возвращение спальни

Шесть лет. Шесть лет в этом теле. Шесть лет, которые начались с молока, стыда и леденящего страха, а подошли к концу… шариками. Миллионами разноцветных, дурацких, прекрасных шариков, заполонивших проклятый «Солнечный Лучик» до самого потолка. И знаете что? Я почти… почти буду по нему скучать. Почти.

Родительский адреналин:

Кто ждет выпускного больше – я или мои безумные, обожаемые родители? Вопрос философский. Я жду конца компота забвения и вечных битв за совок. Они же… Они носятся по садику, как ураган любви и паники. Катя (моя мамулечка, сияющая в моем бывшем теле, которое теперь выглядит на сто процентов ее) пытается приклеить отваливающийся бантик к волосам плачущей эльфийки. Далин (мой папа-гора, бывший презренный жених, нынешний источник храпа и абсолютной безопасности) пытается надуть шар размером с небольшого дракончика. У него красное лицо, он пыхтит, шар свистит, а воспитательница в ужасе прикрывает уши. Я сижу на своем стульчике, стараясь не смеяться (внутри, конечно), и думаю: «Боги, они прекрасны в своем безумии». Они вложили в этот выпускной столько энергии, что хватило бы на небольшое заклинание мирового масштаба. Подарки? Гора. Торт? Размером с колесницу. Их любовь… она материальна. Ее можно потрогать, как эти шарики, вдохнуть, как запах свежей выпечки от Кати, ощутить, как крепкие объятия Далина.

Год перемен:

После той ночи в заброшке… многое изменилось. Мою кроватку, например, перенесли прямиком в их спальню. Потому что моя мамулечка, узнав, где я пряталась, чуть не поседела (в моих бывших волосах!) и теперь боялась, что я испарюсь, как дым, если выпустят из виду. Мило? Безумно. Неудобно? Еще как! Потому что папа-гора храпит. Не просто посапывает. Он ХРАПИТ. Как спящий дракон с заложенным носом. Это адская пытка для бывшей графини с чутким сном. Но… я терпела. Потому что, просыпаясь среди ночи от этого «концерта», я видела их. Катю, прильнувшую к Далину, его руку, защитно лежащую на ней. И меня. Их маленькую крепость, спящую рядом. И чувствовала: я дома. По-настоящему.

Я для себя окончательно приняла: Далин – мой отец. Не бывший жених. Не дракон, которого презирала. Отец. И звезды ему в руки – он чертовски хорош в этой роли. Он учит меня (немую!) различать породы драконов по силуэтам в небе, качает на коленях, рассказывая байки о своих приключениях (немного приукрашенные, я чувствую), и его янтарные глаза светятся такой гордостью, когда я что-то делаю хорошо, что аж дух захватывает. Он мой щит. Моя гора. Мой папа.

А Катя… Моя мамулечка в моем старом теле. Это до сих пор немного сюрреалистично. Смотреть на свои бывшие черты, оживленные ее безграничной любовью, теплом, смехом. Ее любовь – это океан. Теплый, ласковый, всепринимающий. Она целует мои шишки после падений, вяжет ужасные, но теплые шарфы, читает сказки, вкладывая в них всю душу, и ее сияние… оно настоящее. Оно исходит изнутри. Из нее. И я знаю теперь, что значит быть любимой. По-настоящему. Без условий. Без ожиданий магических подвигов.

Пустышка? Какая пустышка?

Никто. Ни разу. Ни единым словом, взглядом, намеком. Ни папа, ни мама, ни даже самый дерзкий дракончик в садике не напомнили мне о том дне в Зале Истины. Маги? Да, меня еще водили. Не раз. «А вдруг ошибка?», «А вдруг потенциал проснется позже?». Маги разводили руками, бормоча что-то о «уникальном случае», «необъяснимой пустоте». Но я уже не искала в их глазах презрения. Потому что видела глаза родителей. И их любовь… она казалась только сильнее после каждого такого визита. Как будто моя «пустота» делала меня в их глазах еще более хрупким и драгоценным сокровищем, которое нужно защищать вдвойне. Непонятно, куда уж больше, но их сердце, видимо, бездонно.

И вот он. Выпускной. Все очень красиво. Слишком красиво для места, где я когда-то сражалась за совок. Детишки (маги и дракончики) в нарядных платьицах и костюмчиках неуклюже танцуют вальс. Родители… плачут. Все. Даже суровые на вид маги-отцы утирают украдкой слезы. Даже мой папа-гора! Он стоит, обняв мою мамулечку, его могучее плечо – ее опора, а сам… да, он ревет! Тихо, но его мощная грудная клетка вздрагивает, а он уткнулся лицом в ее волосы. Катя гладит его по спине, улыбаясь сквозь слезы. Картина достойна полотна: «Дракон, побежденный умилением».

А потом… моя очередь. Фортепиано. Мой островок. Мой голос. Я играю. Не чужое. Свое. Мелодию, которую сочинила сама. В ней – все. Весь страх, вся надежда, вся благодарность. Первые аккорды – как капли дождя после засухи. Поток – как река их любви. Громкие, радостные пассажи – смех Далина. Нежные, переливчатые – прикосновения Кати. И финал… тихий, светлый, как утро после страшной ночи. Как обещание. Как «спасибо». За шанс. За любовь. За новую жизнь. Я играю для них. Только для них.

Когда последний звук затихает, в зале – тишина. А потом – взрыв аплодисментов. Но для меня важны только двое. Они смотрят на меня. Глаза Кати – два озера счастья. Глаза Далина – янтарные солнца, полные такой гордости и любви, что мне кажется, я сейчас взлечу. Он поднимает большой палец вверх. Ее рот шепчет: «Моя умничка!». Рай. Просто рай.

Праздник, подарки, торт (я выбрала кусок побольше, заслужила!), дорога домой в карете, где я дремлю на плече у папы, а мама гладит мои волосы. Дома – тишина и покой. Они перешептываются, хихикают, как дети, вспоминая какие-то моменты праздника. Мама рассказывает, как у них на Земле проходили выпускные (оказалось, без дракончиков, но с чем-то под названием «дискотека» – звучит дико!). Папа обещает грандиозное путешествие на море, к настоящим приключениям. Я слушаю, умиротворенная, счастливая… и вдруг осознаю очевидное.

Я – лишняя. В их спальне. Ну, серьезно! Я же, в конце концов, бывшая Катарина Вейлстоун. Я понимаю, чем хотят заниматься любящие, только что пережившие стресс выпускного и счастливые родители друг с другом в своей спальне поздним вечером. И это явно не смотреть на спящего ребенка. Да и мне надоело слышать, как они, как воры, крадутся в гостевую комнату, потому что «ребенок спит». Пора вернуть всем законные территории.

Набравшись смелости (ведь это шаг во взрослую жизнь! Шаг от их постоянной опеки!), я встаю перед ними, складываю руки, как генерал перед сражением, и произношу четко, громко, нарушая свое молчание по делу, достойному императорского указа:

– Мама. Папа. Можно я вернусь в свою спальню? Ну, а то я большая уже. И вам… удобнее будет.

Я предполагала удивление. Может, легкую панику у Кати. Радость у Далина (наконец-то выспится без моего пинка в бок «Не храпи!»). Но то, что последовало…

Они замерли. Совершенно. Как статуи. Катя с чашкой чая на полпути ко рту. Далин с куском торта, замершим перед лицом. Их глаза округлились так, что стали похожи на блюдца. Рты открылись… и не закрывались. Ни звука. Ни моргания. Просто два человека, впавших в глубочайший, абсолютный, немой шок. Казалось, даже воздух перестал циркулировать.

«Ой-ей», – мелькнуло у меня. – «Перебор. Сломались».

Минута тишины показалась вечностью. Они даже не дышали! Я испугалась. Серьезно испугалась. Мои глупые, мои любимые, самые дорогие на свете люди выглядели так, будто им показали призрака апокалипсиса. Инстинкт сработал мгновенно. Я вдохнула поглубже и закричала так, что, наверное, дрогнули люстры:

– ПОМОГИТЕ! БЫСТРЕЕ!

Топот ног по коридору. Перепуганные лица слуг в дверях. И только этот гвалт, кажется, вывел моих родителей из ступора. Они синхронно моргнули. Посмотрели друг на друга. Потом на меня. И… расхохотались. Так громко, так заразительно, так по-дурацки, что слуги растерялись, а я сначала испугалась еще больше, а потом… тоже рассмеялась. Сквозь слезы облегчения.

– Ох, буря ты наша… – выдохнул Далин, вытирая слезы смеха. – Ну и напугала…

– Конечно, можно, солнышко! – прошептала Катя, уже обнимая меня. – Конечно, в свою спальню. Ты же у нас… совсем большая.

Их смех еще долго звучал в нашем доме. А я поняла, что даже в таком шоке, даже «застряв», они – самые лучшие. Мои. И их любовь – это не только шары, торты и защита. Это еще и право на свою комнату. На свой уголок в раю. Который они мне подарили. И который я больше никогда не променяю на заброшку. Даже из-за храпа.