Глава 17

Моя вера в Седжала была оправдана сполна. После нескольких дней без сна, Монах наконец-то нашел ключ к разгадке странных символов в дневнике Шаэлин. Он раскрыл ветхий сборник откровений в твердом переплете и, хмурясь, принялся переводить на понятный мне язык Дхе-Фортис архаичный диалект:

— «…Теперь я знаю, мой поступок был лишь одним из этапов, но, на беду, не завершающим. Уничтожив физическую форму чудовища, я бессильна в убиении духовной сущности, даже когда при помощи всей моей магии было разрушено вместилище нескончаемого зла — это черное сердце — на множество черепков. Теперь они лежат в моих ладонях, стремясь к воссоединению, а потому мне придется схоронить их под толщей сдерживающей магии вдали друг от друга до тех пор, пока не явится тот, кто завершит начатое мной…»

— Она уничтожила Угвура, положив жизнь на скитания по всему Хагейту в попытках спрятать то, что не должно быть найдено, а Кхаан добыл почти все это?.. Похоже, он действительно намерен стать новым Угвуром, — констатировала очевидное я.

— Боюсь, здесь все еще более запутано, чем нам казалось до обнаружения дневника Шаэлин.

По мученическому выражению лица Седжала я поняла, что сейчас он собирается поднять мое воображение на новый уровень. Выдохнув, я кивнула в знак того, чтобы он продолжал. Монах снова перевернул страницу и озвучил:

— Вот слушай, что она пишет дальше: «Сегодня мне было явлено предвестие, отвергать которое я не имею власти, даже будучи одной из ведьм Баланса. По воле Равновесия, я должна стать частью или даже истоком запущенной цепи событий, что были определены творцами мироздания как непреложные. Знание гласит, что ребенок, коего ношу сейчас под сердцем, один из потомков Угвура, первый из наследников крови Бога Тьмы, даст начало роду королей…»

— Шаэлин родила от Угвура?

Монах едва кивнул и ответил:

— Да. По ее же словам, в которых она подробно описывала свою жизнь во время своих странствий по Хагейту, ни одного дня она не пожалела, что отдала сына на воспитание другим людям. Шаэлин ненавидела собственное дитя, не сумев найти в своей душе даже каплю материнской ласки и тепла для сына, которого называла просто «наследник проклятой крови».

— Что с ним стало? — осторожно спросила я, предчувствуя новый крутой поворот в повествовании.

— Она продолжала свое скитание до самых родов. Войдя в столицу одного маленького, почти вымершего под гнетом соседей государства, она родила дитя. Почти сразу после родов, ослабленная до безжизненного состояния, она передала ребенка королю, чей род не мог быть продолжен из-за врожденного бесплодия. Шаэлин сказала монарху, что если этот ребенок станет наследником трона, то сможет уберечь от раздела соседями маленькой ничем не примечательной страны и обязательно сохранит ее суверенитет. Королю нечего было терять, а потому он доверился Шаэлин и принял младенца как родного.

Монарх решил вырастить сына в заботе и любви, вложив в него правильные понятия и мысли. Сын Шаэлин вырос достойным преемником трона, равно как и его сын, и сын его сына. Ни один из них не перенял и частицы магии как самой Шаэлин, так и Угвура. Позднее, на закате своей жизни, ведьма Баланса переосмыслила отношение к «наследникам проклятой крови», выражая мысли терпимее, растеряв на бесконечных дорогах своих странствий всю ненависть, пусть не к Угвуру, но к его потомкам.

Она сама пишет об этом так:

«…В мытарствах прошел остаток отпущенной мне жизни, словно наказание за сладкую вечность перед этим. Восемь десятков лет ушло на то, чтобы предать земле черепки самой бездушной твари всех миров, которая, словно непреодолимо нависшее проклятье, пьет жизнь из моих вен и по сей день. Каждый день был труднее предыдущего. Сдерживание темной материи разрушало меня беспощадно. Год за столетие — так теперь исчислялось мое время в мире живых под воздействием тьмы. Я больше не слышу некогда бушевавших потоков презрения в ныне покойных водах моей иссыхающей души. Моя ненависть достигла пика и рухнула с него вместе иными, куда более благородными чувствами, превратив тело в пустое, разлагающееся ветошью вместилище.

Последний обломок гнилого сердца я оставляю в Циэре, чтобы вернуться вместе с тихой старостью к своим истокам. Моя вечность давно позади, и я не хочу ее продолжать, да и не могу. Чары, поддерживавшие бесконечность жизни, давно мертвы во мне, а те их крохи, что остались, я много лет назад завещала человеку, чья участь — довести дело до конца…

Я не могу ничего изменить, ведь в этой действительности мне дано лишь исполнять, даже если все сделанное мной приносит одни только разрушения. Нет смысла уносить эту тайну в могилу, когда б после моей смерти она должна вновь стать чьим-то бременем, и потому я передаю содержание второго в цепи событий пророчества: «Род Угвура должен существовать, пока не будет восстановлено то, что ныне разбито и предано земле. Превозмогая ненависть и воспоминания, дай жизнь тому, кому суждено стать родоначальником королей и предком того из них, который однажды закончит начатое…»

Монах водил пальцем по строкам аккуратного, убористого почерка. Я остановила его руку, когда та поравнялась с какой-то заметкой на полях, судя по всему, сделанной намного позднее, чем сам текст.

— Что здесь сказано? — спросила я, разглядывая необычные символы и линии.

Монах поднял глаза на меня и выдохнул ответ:

— Это имя.

— Потомка? — переспросила я, чувствуя, как постепенное понимание происходящего шокирует меня. — Здесь указано имя избранного потомка?..

— Да, — твердо ответил Седжал, у которого уже было некоторое время на то, чтобы смириться с пришедшим знанием.

— Кхаан, — я уже даже не спрашивала и, наверное, не ждала подтверждения. Хмыкнув собственной удаче, я тихо сплюнула пару неприличных слов под ноги… — Кхаан потомок Угвура. Тот, кто призван в этот мир в качестве вселенского зла, мой муж. Теперь мне понятно, почему Шеограт назвал его непризнанным богом тьмы.

— А чтобы его признали, король Кхаан должен собрать сердце предка и, обретя его величие. Твой супруг действительно задался целью стать высшим злом этого мира.

Сказать, что я внутренне бесилась от осознания собственных глупости, никчемности и прочих уничижительных характеристик моего нынешнего положения. А когда представила наслаждающегося зрелищем Кхаана, как идиотка-жена с умным видом пытается разглядеть за деревьями лес, вообще чуть не взорвалась.

— Вот мне только одно интересно, какого черта, зная всю мощь Угвура и его жестокость, как Шаэлин вообще решилась на исполнение этого пророчества?

— Знал бы я, и эта война уже давно бы шла по нашим правилам… — потер виски Седжал.

Было видно, как его злит собственная беспомощность, ведь чем больше мы узнавали, тем больше понимали, как далеки от истины. На лице Монаха проступало напряжение от безостановочного и очень интенсивного мыслительного процесса, который все стремился постичь то, что давным-давно постигли наши соперники.

Складывалось ощущение, что кроме ощущения у нас вообще ничего не складывается. Словно пребывая в непроглядной темноте, мы инстинктивно пытались открыть глаза шире. Наивно полагая, что сможем увидеть монумент истины, мы всякий раз натыкались лишь на бесформенные его обломки, от которых только путаница и непроходящее ощущения собственной глупости, никчемности.

— Равновесие зачем-то запустило цепь пророчеств, исполнение которых приведет к падению мира живых и гибели людей, — рассуждал Седжал, снова нахмурив густые брови.

— Монах, ты сейчас паникуешь? — пристыдила я своего всегда уравновешенного наставника. — Прекрасно же понимаешь, что мы слишком мало знаем, чтобы делать выводы. В конце концов, нам ведь известны не все части предшествующих пророчеств, и это не говоря уже о главном.

— Нет, я не паникую. Я злюсь, Элейн, ведь теперь мы можем с полной уверенностью говорить, что Кхаану доподлинно известно содержание главного пророчества. Причем с самого начала, с момента, когда он готовился занять трон Аграахона, — сказал Монах, признавая, что в руке моего супруга всегда только козыри против наших — неизменно, неизбежно низших мастей.

— Думаю, не стоит недооценивать Кхаана. Он знает все, а не только главное пророчество. Абсолютно все знает, Монах. А иначе, как еще можно объяснить уверенность, с которой он идет к цели?

Седжал кивнул и упер взгляд в серый камень под своими ногами. Даже стены Вейона, его меланхоличные, одинокие пейзажи, которые всегда убаюкивали внутренних демонов Седжала и, словно дитя к матери, за руку приводили его к гармонии, на этот раз не могли оказать усмиряющее действие.

— Монах? — окликнула я собеседника, задумавшегося над очередными строками. — Где исторически зародился Аграахон? Ты знаешь точное место?

— Нет. Предки Кхаана и, как мы успели выяснить, потомки Угвура правили в Аграахоне очень долгие столетия до настоящего времени. Границы несколько раз перекраивались, столица переносилась еще до появления нынешнего правителя, самого жадного из всех до чужих территорий. Примерное местоположение определить, конечно, не так уж и трудно, но…

— Примерное не нужно. Как сказала Шаэлин, до появления у короля Аграахона лже-наследника страна была песчинкой на карте Хагейта.

— Хочешь продолжить поиски там?

— Думаю, это вполне логично? — обратилась я к Монаху встречным вопросом, потому что ничего другого из аргументов у меня и не было.

— И единственный путь продвинуться дальше, — согласился тот. — Мне нужен Ойго и его обширные знания. Завтра в то же время мы увидимся с тобой вновь. Надеюсь, у меня будет, что тебе ответить.

— Хорошо. До завтра.

Все еще пребывая в размышлениях, я махнула Верне, и осознанное сновидение мгновенно прервалось. Нужно было отдохнуть, но из-за всех этих шальных мыслей простого человеческого сна не случилось. Я поднялась с постели и подошла к окну. Рассвет еще не скоро покажется за чернеющими своей зловещей аурой тучами.

Дхе-Фортис тоже не сомкнули глаз и, чтобы хоть как-то приблизить заветный сон, нужно было очень постараться. Только титаническая усталость могла повалить с ног тело, принудительно получающее от общей нервозной обстановки критичный заряд бодрости. Именно поэтому мы вооружились и отправились на пустырь, откуда деревню не побеспокоит лязг сражения.

Миллион раз до этого работавшая техника помогла и сейчас. После двух часов изнурительной битвы всех со всеми мы едва принесли ноги обратно в комнаты, которые занимали на втором этаже таверны «Дары Мары».

Пока Седжал и Ойго разбирались с местоположением исторического Аграахона, я продолжила исполнять обязанности одной из Дхе-Фортис, которые прибыли в Эригил, чтобы позаботиться о его жителях и помочь налаживанию жизни после кровавой бойни Шеограта.

Немного отдохнув, мы вернулись к старейшине деревни, чтобы вновь приступить к обустройству кладбища, где после сожжения тел погибших от темной магии Шеограта захоронили их прах. Монотонные действия — лучшее лекарство, когда в голове бардак и в поступках нет слаженности.

С этой топорной идеологией я отправилась к периметру кладбища и, ухватившись обеими руками за черенок лопаты, принялась выкапывать в земле углубления для столбов будущей ограды. Ян и другие мужчины заготавливали материалы изгороди в ближайшей роще. Дхе-Фортис взяли на себя помощь местным каменщикам в установке надгробных плит, под которыми никогда не будет захоронений.

Как и все прочие подобные кладбища, это также находилось на некотором отдалении от поселения. Даже после сожжения, темная магия не исчезла, навсегда пропитав пепел человеческих останков. Губительная энергия действовала на живых деструктивно, подавляя волю, нагнетая суицидальные мысли. Подземный мир нуждался в постоянной подпитке своего демонического аппетита и любыми способами призывал, заманивал, губил слабые человеческие души. Поэтому нельзя было добровольно и так опрометчиво устроить место силы для разгулявшейся нечисти.

В самом центре кладбища, на месте захоронения праха был поставлен маленький алтарь в виде трех шероховатых камней высотой чуть ли не в человеческий рост. Лицевая часть каменных исполинов была плоской. Своими широкими телами валуны образовывали некую полукруглую нишу на небольшой мощеной площадке с двумя ступенями. Сама поверхность камней пока была пустой, но местный каменотес вскоре должен будет нанести молитвенный текст.

Половина дня пролетела для меня быстрее получаса. Стоило только остановиться и выдохнуть, как усталость тотчас подло заползла в каждую мышцу. Телу быстрее требуется отдых, чем разуму, а потому я вынуждена была оставить работу и устроить короткую передышку от изнурительной физической деятельности, но не от умственной.

Я стерла рукавом пот со лба и откинулась спиной на грубую фактуру алтарного валуна с его тыльной стороны. Общая суета, происходящая вокруг, не мешала, а, напротив, создавала фон для бесполезных мыслительных потуг, которыми я напрягала свой разум с тех пор, как Монах открыл тайны дневника. А тот факт, что все были заняты своим делом, отвлекал от меня какое-либо внимание кого бы то ни было. И только один взгляд неустанно следил за мной в течение всего времени, что мы находились в месте захоронения.

— Даже не стараешься сделать вид, что твоя истинная цель здесь — это не шпионить за мной, — бросила я, услышав шарканье его недействующей ноги по пожухлой траве. — Ты слишком подозрительный, чтобы назвать обе наши встречи случайностью.

Хромой незнакомец, который еще в Изгире показался мне уж слишком знакомым, хотел, чтобы его заметили. Вот почему сразу после моих реплик он вышел из-за обелиска и остановился на некотором расстоянии, показывая, что в его намерениях ни секунды не подразумевалось злого умысла. Это очень походило бы на почтение, если бы мы встретились в другом месте и при других обстоятельствах.

К черту фантазии о учтивых и всецело преданных незнакомцах. Их на свете еще меньше, чем единорогов с радужной гривой. То есть — нисколько. Я кивнула головой на место рядом с собой и тихо произнесла:

— Не нужно вызывать подозрений. Просто сядь рядом, словно это беседа давних знакомых, а не то окружающие примут нас за только что повстречавшихся неприятелей. Нам ведь не нужно, чтобы они знали правду, верно? Особенно Дхе-Фортис.

— Как могу я, презренный раб, сесть рядом с дамой, да еще и той, что носит титул королевы мира людского? — спросил он, нисколько не смущаясь, но и не обличая высокомерия.

— Здесь только ты видишь ту, о которой говоришь. Так что оставь пока призраков в стороне и располагайся с удобством. Раз противишься компании особам королевских кровей, не гнушайся сесть рядом с безродной воительницей.

Хромой усмехнулся, глядя на меня внимательным прищуром, а потом все же последовал моему настоянию. Довольно ловко сладив со своей недействующей правой ногой, он сел на траву все так же на расстоянии.

— С таким успехом ты мог бы остаться там.

— Они нас не слышат, — спокойным тоном ответил хромой, вскинув головой в сторону самого ближайшего к нам жителя деревни.

Почему я вдруг ему поверила? Пока размышляла над этим, его рука нырнула во внутренний карман плаща, а вынырнула уже вместе с потертой курительной трубкой. На лице подозрительного собеседника появился вопрос, позволено ли ему закурить в присутствии безродной воительницы. Я ответила утвердительно кивком головы, после чего хромой сразу же поджег табак в трубке.

Пользуясь его занятостью процессом раскуривания отсыревших листьев, я призвала к откровенности:

— Ну же, поведай мне о своих невзгодах, раз так отчаянно следуешь за мной всюду, кроме разве что замка в Рисхеэли.

Хромой хрипло усмехнулся, выдыхая терпкий дым, и тотчас произнес:

— Кто сказал, что замок исключение?

Кажется, этим вопросом он намеревался вызвать мое удивление, но надежд его я не оправдала. Было ли в этом мире что-то, что еще способно меня удивить?.. Я бы отнесла этот вопрос к риторическим, но все же решила дать шанс благородному собеседнику, замаскированному под бродягу.

— Кем ты приходишься Кхаану? — монотонно спросила я, едва скосив взгляд на собеседника.

— Недурно, — только и усмехнулся хромой, щурясь от попавшего в глаза дыма. — Весьма.

Он явно не рассчитывал на что-то подобное от меня, выстроив в голове определенный алгоритм, по которому я должна буду действовать, беседуя с ним. Позабавило.

— Ожидал пятиминутного обморока от скованной монастырским режимом воспитанницы?

— Нет, я никогда не предполагал, что королева Элейн окажется личностью заурядной, потому что был подготовлен заранее.

В очередной раз я заметила, что в голосе хромого не было неловкости, которую обычно обретают языки людей при обращении к другим людям высших званий и чинов. И хотя в его интонации не было неуверенности, но в ней отчетливо слышалось уважение, не напускное, не предписанное этикетом — самое настоящее уважение, которое испытывают к тем, кто спас страну от разорения или защитил собственной грудью от неминуемой гибели правителя.

— Еще один провидец? — закатила глаза я, всерьез задумываясь над тем, что призванные нести свет знаний бытия пока только осложняют мне жизнь, ведь вопросов приносят больше, чем обещали ответов. — Просто эпидемия ясновидения какая-то…

— Вас я немного знаю благодаря собственным наблюдениям, не более того.

— Любопытно, о каких из этих наблюдений известно Кхаану?

— Хммм… — протянул тот, что поначалу я была уверена — он только изображает задумчивость, но, похоже, хромой и впрямь озадачился. Не над ответом, а скорее над вопросом. Он снова затянулся полными легкими и, медленно отрывая трубку от тонких губ, произнес: — Предполагаю, обо всех. Но не от меня.

— Кажется, с натяжкой, но мы все же сравнялись в удачных попытках удивить друг друга. А еще, кажется, диалог наш на этом себя изжил, — бросила я через плечо. — Мой преследователь — человек короля Кхаана, пытаться получить от него информацию — дело для идиотов или бездельников. Я, с твоего позволения, ни то, ни другое. Всего доброго.

Не давая ему и шанса на новые словесные реверансы, я намеревалась подняться, чтобы продолжить работу, но его следующая фраза заставила меня врасти в каменный алтарь. Этот голос будто принадлежал кому-то другому… Кому-то другому — не человеку…

— Вместо одного проклятия он примет два: колдовское сердце и заботу об обреченной земле. Мир людей стал целью преисподней, кто встанет на его защиту, если великий король Кхаан оступится?

Меня словно придавило к земле тяжестью горной гряды, так властен был этот баритон, что оставалось лишь подчиниться, не было ничего важнее, чем подчиниться.

— Что?.. — выдохнула пар в не прогревшийся за целый день воздух я.

В один миг атмосфера вернулась к привычно расслабленной, будто и не было странного выпада хромого. Его голос вновь зазвучал с непререкаемой почтительностью:

— Я знаю, что королева Элейн ищет правду и пророчества.

— Ты знаешь их? Знаешь, о чем они?

— В некотором роде, — снова затянулся едким дымом незнакомец. — Мне было явлено одно из них.

В нашем разговоре меня, кажется, уже ничто не удивляло, пусть он хоть объявит себя Всевышним Светлым и призовет молиться ему денно и нощно. Самые наивные небылицы сейчас легко могли бы сойти за реальность, что угодно, но только не то, что без какого-либо умысла он сейчас предает доверие хозяина, который за малейшие проступки наказывает неоправданно жестоко.

— Зачем говоришь мне это?

— Затем, что собираюсь открыть вам то, что мне известно, как носителю тайного знания.

— Почему бы тебе понадобилось открывать мне что-либо, а в особенности тайные знания?

— Это труднее объяснить…

— Уж попытайся. В противном случае, что же я должна буду подумать на твой счет? Таскаешься за мной всюду, куда бы я ни пошла, словно шпион. Появляешься как дух предка — ни имени, ни цели. Завлекаешь речами о пророчествах и тайных умыслах моего супруга, обещаешь, что приоткроешь завесу секретных действий Кхаана, а потом, возможно, подашь ложь на голубом блюдечке для моего разгулявшегося на любопытство аппетита.

— …учитывая, что доказательств правдивости моих слов нет, — закончил свою фразу слуга Кхаана, будто моя и не встревала занозой. — А посему, полагаю, у вас есть все основания послать меня ко всем чертям.

— Именно поэтому я спросила, с какой бы стати тебе делиться со мной тайным знанием, которое Проводникам пророчеств запрещено даже самим себе озвучивать?

— Моя часть уже исполнена. И теперь лишь то, что эта информация является отрывком, дополнением величайшего пророчества современности, неприкосновенно для распространения. Но моя королева давно уж знает о пророчестве, о его наводящих фрагментах, пускай и содержание в большей степени остается тайной для нее.

— Сколько ж у величайшего пророчества современности частей? — хмыкнула я, адресуя вопрос скорее в воздух, чем рассчитывая на ответ собеседника.

— Семь предшествующих. И одно главное.

— И твое по счету?.. — подняла бровь я, ожидая честного ответа.

— Третье.

— Занятно. Все равно хочу услышать, чем заслужила эти откровения или, быть может, мой хитроумный супруг затеял какую-то игру, смысл которой мне попросту не удается пока уловить?

— Король Кхаан не знает, что я преследовал ее величество королеву Элейн.

— Что он сделает, если узнает о твоем поступке?

— Вероятнее всего, король Кхаан будет разгневан или даже взбешен, — без тени страха ответил хромой, отчего вдруг у меня сложилось странное ощущение — опасность грозила ему, а переживала я.

— Уходи, пока не согрешил, — бросила я, вновь намереваясь оставить его в одиночестве.

Да, разумеется, мне нужна была информация, но этот отчаянный не только себя сейчас под угрозу поставил. Если Кхаан узнает, что я за его спиной проворачиваю делишки и по всем подворотням собираю информацию о нем, то той, кого пощадят меньше всех, буду именно я.

— То, что я хочу вам сказать, не навредит моему владыке, — пробасил он, голосом заядлого курильщика. — Напротив, я делаю это ради него.

— Говоришь так, будто твой владыка может нуждаться в помощи, а, меж тем, он сейчас единственный, кто овеян славой и всемогуществом.

— Королева Элейн ведь знает, что даже всемогущество ее супруга имеет пределы, и они не столь обширны, сколь нам, его верным слугам, хотелось бы, — в самой учтивой форме возразил он, и каждое его слово в действительности звучало искренне.

Хромой был обеспокоен ситуацией, что никак не вязалось с моим и общим представлением о положении дел Кхаана. На этом вечно непоколебимом каменном лице никогда нельзя было заметить и тени сомнений, намека на то, что что-то вдруг пошло вразрез задуманному.

— Черный дух бога тьмы убивает его медленно, но наверняка. Вы же видели, какие муки испытывает хозяин, когда новая частица умерщвленного сердца попадает в него…

— Разве не наоборот? Очередной осколок сердца Угвура разве не поднимает его магическое могущество на новый уровень?

— Чтобы понять, так ли это, нужно обратиться к истокам этих поступков и, прежде всего, к их причинам, — выдохнул дым в морозный воздух тот и затянулся снова, продолжая медленное повествование: — Какова причина тому, что король Кхаан собирает скованные в земле древним проклятьем осколки?

— Кхаану нужна безоговорочная уверенность в том, что он сильнейший, — даже не знаю, зачем ответила на этот банальный вопрос.

— Это все уже результат. Сила, власть, стремление к всемогуществу — это ведь не то, что было дано ему от рождения в качестве каких-то исключительных привилегий. Хозяин проделал путь к алтарю своего величия в одиночку, без чьей-либо помощи, но при неустанном осуждении всех. Шаг за шагом, во тьме, он шел вперед не просто с оглядкой на судьбу, а с властной хваткой ее руки у горла; задыхаясь, харкая кровью под тяжелой ее ступней. И что страшнее всего, король Кхаан обязан был не просто выживать, он при всем этом должен был становиться сильнейшим, полагаясь лишь на собственные умения и волевые качества. За долгие годы жизни я не знавал тех, кто был бы в таком же рабстве у своей собственной судьбы, и уж точно нет никого, кто был бы в подобном рабстве у судьбы мира… Вот почему я спрашиваю прекрасную королеву Элейн, что могло заставить величайшего из людей пойти на подобные жертвы? Что может подвигнуть на исполнение чужой воли, даже если она принадлежит Высшим Силам?

— Он делает это не для себя… — онемевшими губами прошептала я внезапную догадку.

В один миг все монументальные теории, которые были мною выстроены вокруг поведения и мотивов Кхаана, рухнули, словно вдруг выяснилось, что их опоры изначально были соломенными. — Какую цель он преследует?..

— Его цель — исполнение пророчества, как и его обязанность.

— Сколько предшествующих пророчеств тебе известно?

— Помимо собственного, владыкой я посвящен в ту часть, что принадлежала последней ведьме Баланса — Шаэлин. То есть то, которое ныне известно и ее величеству, — чуть поклонился он, когда произносил свои слова.

— Почему ты убежден, что, рассказав мне все это, можешь помочь своему хозяину? — продолжала допрос я, не собираясь отставать пока не получу ответ на каждый свой вопрос.

— Потому что вы нужны ему. Только зная истину, вы будете способны правильно истолковать свое участие в его судьбе.

— Твой владыка даже мысли не допускает, чтобы доверить мне и несущественные сведения. Он продолжает ступать по своему пути в одиночку, ни малейшим намеком не выказывая его надобности во мне.

— Вы ему нужны, но он этого не желал и не пожелает никогда. Король Кхаан смог ограничить лютую ненависть к супруге, потому что такова была высшая воля, прислушиваться же к своей ему не позволено.

— Истинное несчастье, когда ближе всех должен быть тот, к кому ты способен испытывать лишь ненависть, — выплюнула я, ощущая в груди разгорающуюся ярость, в обжигающих языках которой что-то так тихо, но жалобно постанывало.

— Судьба всегда побеждает, как бы ни были сильны людские желания. И если на мгновение вдруг покажется, что желания эти исполняются, то происходит так только потому, что они являются частью замысла. Ненависть короля Кхаана к супруге — это желание, которое исполнилось.

В этом вновь изменившемся голосе не было ни одной живой ноты, только сухая, бесчувственная констатация факта. Слуга Кхаана, прежде так внимательно следивший за своей учтивостью, сейчас даже не подумал о проявлении самой малой ее толики. Он хлестал мою гордость плетью истины до кровавых борозд, с хладнокровным лицом требовал подчинения и, казалось, даже не замечал, что за изорванной толстой кожей человеческого достоинства уже показались тощие кости слабостей: отчаяния, страха, стыда, самолюбия — чувств.

— Ясно, — устало выдохнула я и на мгновение закрыла глаза, послушно проглатывая очередную порцию яда из рук собственной удачи. — Думаю, я уже усвоила, что и Кхаан, и его судьба единогласны в отношении ко мне. Достаточно об этом.

— Я знаю, королеве Элейн стоило больших жертв согласиться на этот брак, и все потому, что вам также не позволено выбирать свое будущее. Несмотря на все то, что мешает вам относиться к королю Кхаану как к союзнику, прошу вас следовать воле моего владыки, прошу доверять ему безоговорочно…

— Ты просишь доверять тому, кто меня ненавидит? Ха, это так абсурдно, но ты все равно просишь… Преданный слуга моего супруга, который все это время ходил за мной по пятам, выведывая, вынюхивая; который ни единым поступком не заслужил моего расположения, вдруг просит меня о слепом доверии к тому, чье сердце ко мне способно испытывать только ненависть? Нет, это даже не просто абсурдно, это безумно смешно. А еще смешнее то, что в качестве поощрения мне предлагается чертово пророчество, знание которого вновь нужно мне для того, чтобы быть максимально полезной моему дорогому муженьку в будущем… Почему мне вдруг показалось, что однажды меня все дружно приняли за дуру?!

— Хейнин, — просто произнес он, казалось, не обращая никакого внимания на мой срывающийся на крик голос. Я обескураженно уставилась на спокойного слугу Кхаана, а он снова произнес: — Хейнин. Мое имя.

— Назови истинную цель своего появления, — строго велела я.

— «То, что потеряло целостность, не утратило своей сущности, чужая магия чужого мира легко приживается в слабых человеческих сердцах. Маленькая злость породит большую трагедию, когда на благодатной для порока почве королевства, одно за другим, взрастят тираничное поколение монархов, жаждущих погибели друг друга. Хаос уничтожит Равновесие, если вверить судьбу мира живых в руки людей, меньше всех способных на героизм и самопожертвование. Лишь один из них, кто определен заранее самим Балансом, единственно способен принять общее проклятие, принять проклятие всех. Черная кровь до алого разбавится столетиями, но в нужный час отдаст потомку силу могущественных предков, и будет явлен миру его новый король», — так звучит фрагмент, ниспосланный мне.

— Что за бред? — хмуро посмотрела на Хейнина я, пытаясь понять эти вечно размытые формулировки. — Кхаан должен принять проклятье за всех, и это проклятье — магия Угвура?

— Чтобы отправить в небытие Бога Тьмы Угвура, ведьма Баланса Шаэлин израсходовала почти всю свою всесильную первородную магию. Злодей перестал существовать физически и духовно, но злодеяние живо по сей день. Энергия Тьмы копила силы в недрах земель необъятного Хагейта, питаясь отборными людскими пороками досыта. Как и любая темная сила, магия Угвура существовала, паразитируя. Она не избирательна, не прихотлива, но нуждается в постоянной подпитке.

— Трагедия могла быть, если бы Кхаан не собрал эти осколки? — слуга кивнул, тогда я продолжила. — То есть ты хочешь убедить меня, будто он собирает частицы сердца ради того, чтобы они не могли влиять на смертных? Кхаан делает это, чтобы…

— Все верно, великий король Кхаан неукоснительно следует воле пророчества, утратив собственную. Его цель — не могущество, в непомерной алчности к которому он обвинен с тех пор, как занял трон Аграахона. Цель господина — замкнуть проклятье на себе одном.

— И он никогда не стремился завладеть миром живых в угоду собственных амбиций?.. — тихо произнесла свой вопрос я, будто стыдясь за ошибочные выводы, которые сделала наряду со всеми и каждым в Хагейте.

— Нет. Не стремился, — покачал головой Хейнин и вытряхнул остатки прогоревшего табака из трубки.

Я задушила уличенную в предвзятости гордыню и смогла выдавить только:

— Какую же тайну скрывает главное пророчество, посадившее на цепь величайшего из людей?..

Слуга Кхаана протяжно выдохнул, прилагая усилия, чтобы поднять с земли свое изувеченное жерновами судьбы тело — словно кара, уплаченная слугой за преданность Кхаану. Изламываясь, он наконец-то выпрямился. Как только Хейнин преодолел трудности, связанные с движениями, то повернул голову через плечо и усмешливо предположил:

— Однажды королева Элейн узнает ответ на этот вопрос. Но не от меня — от себя самой.

Шарканье слышалось еще некоторое время, хотя облик Хейнина исчез перед глазами почти сразу, как отзвучала его последняя фраза.

* * *