Глава 18

— Седжал, ты знаешь, кто такой Хейнин?

На побелевшем вмиг лице Монаха проступила испарина, будто незримая рука злого рока погрузила его сперва в прорубь с ледяной водой и тотчас швырнула в кипящий котел. Он опустил потерянный взгляд в пол, не произнося ни слова в ответ.

— Ладно. Первый вопрос снят. Вопрос второй: Седжал, кто такой Хейнин?

Монах сглотнул, но в пересохшем от внезапной перемены настроения/? горле ком так и остался на месте. Кажется, я только что воткнула лопату в самые недра его души и очень беспощадно копнула то, что было похоронено там давным-давно и в надежде, что навсегда. Мне не стало совестно нисколько, ведь с моей душей в таких ситуациях никто не церемонился. В ней уже вытоптали и выкопали все, что могли и не могли, и Седжал больше прочих.

— Он тень Кхаана, его самый преданный слуга и мудрый советник. Он тот, кто был с Кхааном всегда, с самого рождения короля мира людей... — послышалось тихое признание. Мертвый голос Монаха звучал откуда-то из глубины его давно погребенной боли. — Как ты узнала о нем, Элейн?

— Он явился ко мне.

— Зачем?! Что он хотел? — Седжал вцепился морщинистыми кистями в мои плечи, демонстрируя несвойственное поведение, идущее вразрез с привычным спокойствием.

— Он один из Проводников, — отвечала я, внимательно наблюдая за поведением Седжала.

— Хейнин? Проводник?

— Да, его часть следует за той, что досталась Шаэлин. Он третий из вас.

— Он сам сказал тебе это? Ты знаешь, о чем его фрагмент?

Я не стала ничего отвечать, просто протянула Монаху сверток грубой бумаги, на котором было начертано третье предшествующее пророчество. Седжал взял в руки пергамент то ли с опаской, то ли с отвращением, явно думая о хозяине этого письма. Его взгляд бегло скользнул по строкам, а потом вдруг сделался потерянным. Монах проделывал сейчас то же самое, что и я часом ранее — складывал в уме части головоломки, заполняя очередной пробел ценным знанием.

— Теперь, когда твое любопытство удовлетворено сполна, я хочу того же для своего.

Седжал передал мне сверток и, понимая, что отмахнуться не удастся, злобно плюнул под ноги:

— Это убийца, клятвопреступник, который пролил кровь неприкосновенного…

— Кого?

— Жизнь Проводников хранится в святой неприкосновенности, ведь избранный человек должен запустить свою часть вовремя, он должен проследить, что ход событий в ключевом узле исполнен, тогда и прочие необходимые этапы будут пройдены и так до следующей контрольной отметки. Ввиду ее ценности для сохранения законов Равновесия забрать жизнь Проводника очень трудно, для этого простого оружия будет недостаточно.

— В вашем невероятно тайном ордене какая-то патологическая проблема с сохранением этого самого тайного статуса, — беспомощно выдохнула я, сбившись со счета всех тех бед, что свалились на меня из-за одного короткого «да», которое я по глупости произнесла однажды Монаху. — Как это произошло? По счету какого пророчества он был хозяином?

— Четвертого — с трудом ответил он и продолжил издеваться над моим терпением.

— То есть того, что после самого Хейнина… — в задумчивости произнесла я, прекрасно осознавая, какие у Кхаана могли быть к этому мотивы. — Как это произошло?

Монах и без моих призывов погрузился в свои тяжкие воспоминания, но мне его благородное молчание не дало ясности и не могло дать. Тогда я процедила сквозь сжатые зубы, расходуя последние капли самообладания:

— Слушай, Седжал, сейчас мои нервы, скажем так, слегка на пределе. Мне сегодня удастся получить от тебя ответ, не прибегая к уговорам?

— Ее звали Нантара. Пророчество было явлено ей в юном возрасте, обязав к строгому укладу жизни, к мнимому выбору заранее определенных судьбой вариантов. Как и все мы, она была лишена свободы и права на что-либо, что шло вразрез с осуществлением пророчества, с риском разрыва цепи из-за отхождения от великого замысла. Приняв обременение пророчества, Нантара посвятила жизнь изучению истории Хагейта. Она, хотя и не желала себе такой участи — становиться посланником воли Баланса, но истинно выполняла свое предназначение. Мы познакомились, когда я впервые приехал в столицу Кендры. Как ты помнишь, Ойго тоже изучал историю, ту ее часть во всяком случае, которая касалась Кхаана. Чтобы сложить в голове картину будущих действий короля мира людей, за свою жизнь он изъездил весь Хагейт вдоль и поперек, следуя тонкой нити тайн и хронологий. Так и пересеклись наши пути…

Монах на мгновение снова перешел в мир мыслей и воспоминаний. Его лицо стало таким же серым, как призраков прошлого, с которыми в настоящий момент он вел немой диалог.

— Неожиданно, но наши судьбы сплелись крепче, чем мы на то рассчитывали…

— Это потому, что ты узнал, что Нантара тоже Проводник? — заполнила повисшую паузу я.

— Нет, Элейн… То, что она была Проводником, я узнал уже слишком поздно…

— Была, — догадываясь о причинах состояния Седжала, произнесла я.

Монах не стал дожидаться, когда я начну выдвигать версии, при которых неизбежно придется выслушивать болезненные вопросы, а просто продолжил рассказывать, кажется, главную трагедию своей жизни:

— Мы с Нантарой сблизились, не как друзья по несчастью, не адепты одной веры — как мужчина и женщина. Эти чувства росли постепенно, из маленького ростка в крепкое дерево. Не было ни стихийности, ни пылких признаний, просто однажды каждый из нас понял, что быть порознь дальше невыносимо. Это была любовь, вкус которой я так больше и не познал в своей жизни, вкус которой давным-давно стал горше яда и ненавистнее жалости. Перед глазами при воспоминании о ней только одна картина: в руках ублюдка Хейнина церемониальный клинок, что был напоен кровью Нантары и моего неродившегося ребенка…

— О боги, Седжал… — нахмурившись, я скрыла шок под маской скорбящего мужества, когда впервые за столько лет нашего с Монахом знакомства узнала истинную причину его мести.

— Стоя над трупом моей возлюбленной, умертвив дитя вместе с матерью, Хейнин взглянул на меня так, словно не было ничего проще, чем совершить это убийство… Хладнокровно, даже статично. Конечно, что есть смерть даже не сотен — одной — в угоду великим замыслам господина?..

— Как я понимаю, Кхаан — единственный, кто знает ее часть пророчества? — высказала свое умозаключение я. — Именно поэтому, как ты считаешь, он и приказал слуге убить Нантару.

— То, что это Хейнин убил Нантару у меня нет никаких сомнений, но я не могу быть уверен, что это приказал Кхаана. Возможно, мне просто не хочется верить в то, что король мира людей виновник ее смерти, ведь тогда мне придется признать свое поражение, мне придется сдохнуть с той злобой, что съедает меня столько десятилетий. Ему я не соперник, даже если бы моей ненавистью можно было сжигать целые города.

— Если бы только это была ненависть, — протяжно выдохнула я, осознав, что события тех дней поселили в сердце Седжала не только это едкое чувство. — Мы уже давно решили, что Кхаану известны все части пророчества, значит, и твое также не укрылось от него.

— Не укрылось. И получил он его тот день от Нантары вместе с ее фрагментом. Экая удача — не одно, а целых два. Мою часть Кхаан мог бы узнать только от нее…

— Ты раскрыл свой секрет возлюбленной, несмотря на нерушимый запрет ордена?

— Да, Элейн. Я поступился принципами и предал клятву, что давал Балансу, — произнес Седжал, доставая из дальнего угла своей души все прегрешения, которые трусливо спрятал туда много лет тому назад.

— Но, если твоя теория верна, ты остался жив лишь благодаря своей ошибке. Хейнин пришел бы за твоей жизнью точно так же, как за жизнью Нантары, — пыталась указать на некоторые значимые моменты я.

— Это возмездие. Я остался жить с петлей на шее, что с каждым прожитым днем затягивается все сильнее, не давая при этом ни жить, ни умереть.

Сожаления, точно иголки, впивались в кожу его лица, составляя выражение бесконечной боли, обиды, разочарований. Я прочла каждую из них.

— Сокрушаешься над тем, что вопреки твоей искренности Нантара не раскрыла тебе своего пророчества в ответ?

— Да, — прохрипел он, сгибаясь под тяжестью навалившихся воспоминаний.

— Думал ли ты когда-нибудь, что причина не в недоверии, а в самом пророчестве? Возможно, она пыталась защитить тебя, чтобы однажды, как она, ты не стал такой же жертвой этого знания.

— Думал, Элейн. Я много о чем успел подумать за столько-то лет, спроси лучше, стало ли мне от этого легче, — со злостью на самого себя произнес Монах.

— Зачем мне задавать вопросы, ответы на которые прямо перед глазами, Седжал?

Я крепко сжала его руку в своей, чтобы проявить хоть какое-то участие. Монах всегда был далек от чувств, теперь мне известна причина этого отчуждения. Даже если бы я и могла разрыдаться у него на плече, сопереживая этой трагичной истории, то он бы все равно не позволил. В этом мы с Седжалом очень похожи: элементарное сочувствие безоговорочно принимаем за позорную жалость.

* * *

Тучи кружили стаями перед дождем. Порывы ветра хлестко, наплевательски бросали из стороны в сторону почерневшую от застоявшейся сырости листву. В воздухе пахло могильной прелостью, словно где-то совсем рядом кто-то открыл проход в загробный мир. Приближалась зима, отчего в моем сердце все сильнее завывала тоска по югу, где я родилась и прожила наиболее долгий и вот уж точно самый беззаботный отрезок своей жизни.

После пробуждения от невыносимого разговора с Седжалом, от очередного калейдоскопа тайн и вопросов мне было тошно, мне было душно. Набросив плащ на плечи, я вышла в этот стихийный ад, своей атмосферой подходящий как нельзя кстати под ту безнадегу, которая скреблась у меня внутри. Арин и другие Дхе-Фортис молчаливо последовали за мной, но одним движением руки я остановила любые попытки сопровождать. Не сейчас. Только не сейчас, когда у меня не было намерений притворяться королевой Элейн с каменным сердцем и непробиваемым самообладанием. Мне нужно было многое осмыслить, погрузиться полностью в новое болото, и при этом я не собираюсь следить за тем, какое у меня в данный момент выражение лица. Если вдруг я захочу завыть или даже зарыдать, пусть эту слабость лучше увидят мои враги, чем мои союзники. Перед врагами не стыдно.

Я дошла до утеса и остановилась на самом его краю. Внизу простиралось обветренное до заусенцев плато. Его скудная растительность под неустанными порывами ветра сбросила листву еще в конце лета, дрожа сухостоем до будущих, но совсем далеких, весенних дней.

Бездна под моими ногами враждебно оголила гряду остроконечных скал. Я смело заглянула в пасть драконьих зубов, посмеявшись над жалкими попытками напугать меня, завлечь меня. Увы, в моем сознании никогда не возникнет и проблеска мысли о самоубийстве, но на удивление, тут, посреди безумства природы, где в непримиримой схватке сошлись боги земли и неба, я все равно смогла найти такое необходимое мне успокоение. Мне до безумия надоело быть звеном в цепи чьих-то сумасшедших замыслов и интриг. Хотелось лишь одного — стать кем-то, никому ничем не обязанным, ни с кем ничем не связанным…

Именно здесь я могла почувствовать себя ничего не значащей песчинкой, от которой не зависит ровным счетом ничего. И, о Боги, как это состояние меня успокаивало. Хоть где-то я могу просто стоять в стороне и смотреть, как дерутся другие, не нуждаясь в жертвах или отваге с моей стороны. В этот момент мне еще больше хотелось стать инертной песчинкой, которая не стоит внимания, которой позволено быть самой собой, позволено исполнять свою глупую миссию — со своего ничтожного положения, среди тысяч таких же, как она, тихонько взирать на мир…

Стадия жалости сменилась злобой, как только я вспомнила о чертовом предназначении и том, в какое дерьмо меня втянул Монах. Моя ненависть к нему еще тогда, в Вейоне, когда он ломал мои кости, была непреодолимо сильна, и казалось, будто она достигла своих пределов. Ну а теперь мне будто подарили второе сердце, чтобы я могла заполнять и его презрением, презрением, которому не хватило места в первом.Ха, вот только мука от двойной порции ненависти и жалит вдвое сильнее…

Нутро сжимала боль от ее такого давящего переизбытка, от токсичности непрерывно вливаемого яда. Казалось, раскаленная магма растекалась в груди плавящим потоком, обжигая легкие, пожирая сердце, но даже когда наконец-то остывала, не приносила чувства облегчения. Затвердев, одним пластом падала эта каменная плита и, точно надгробие в замшелую почву, неумолимо врастала в оставившее попытки к сопротивлению нутро. А после… как после такого было избавиться от того, что является частью тебя, как вырезать то, что не имеет ни размеров, ни границ, лишь призрачные очертания?..

Ветер нещадно рвал над пропастью полы моего плаща, мечтая добраться до души, поступить с ней так же, да разве ж по зубам ему было одолеть броню, которой служило мое закаленное под бесконечными ударами судьбы тело? Мне вдруг стало то ли холодно, то ли страшно. Сковав плечи объятиями собственных рук, на этот раз я почувствовала боль физическую. Хорошо, отлично, пусть лучше истязает тело, чем хоть одним малейшим, случайным касанием заденет сердце.

Поверх моих оледенелых на лютом ветру рук легли горячие объятия. Сзади ко мне примкнуло мощное тело, рельеф мышц которого я ощутила даже сквозь слои его одежд и моих. Жаркое дыхание полоснуло по щеке и шее, я сглотнула, стараясь не дышать, чтобы не обличить сбившегося ритма вдохов и выдохов.

— Пойдем домой… — выдохнул Кхаан сквозь выбившиеся пряди моих волос.

— Не хочу, — отрезала я, стараясь предать голосу привычное равнодушие.

А вот Кхаан, в отличие от меня, не боялся перемен, которые так контрастно передают поведение.

— Чего тогда хочешь? — тихо спросил он, будто был готов исполнить любое мое желание.

— Крови. Сейчас я хочу крови.

— Что может быть проще, — усмехнулся он.

Вот уж точно, кто, как не Кхаан, способен исполнить мою прихоть? Если душа желает порока, греха, падения, то быстрее всего получит искомое, обратившись к Кхаану, ведь именно он есть Высшее Зло мира живых.

В один миг его объятия стали теснее, а потом Кхаан, слегка толкнув меня в спину, шагнул в пропасть.

Сердце ухнуло, прежде чем, разрезав поток воздуха, мы исчезли в клубящейся тьме пространственного коридора.

* * *

Вокруг было темно, постоянно темно. Только блуждающие огоньки кое-как освещали нам путь. Воздух пропитывала склизкая сырость, оседающая болотным привкусом на небе и губах. Такая горячая влажность, словно гнилоротый предводитель бандитской шайки, вылизывала своим сальным языком все открытые участки кожи, заставляя чувствовать себя жертвой насилия, от позора которого не отмыться никогда. Меня едва не вывернуло от аналогий в голове на основе ощущений. Вовремя вспомнила, что рядом со мной стоит человек, покушаться на собственность которого едва ли найдется смельчак, а если и найдется, то через мгновение — уже обезличенный труп.

Восстановив дыхание от впервые совершенного перехода сквозь границы времени и пространства, я открыла рот, чтобы спросить Кхаана, куда он нас перенес, но супруг, препятствуя, коснулся моих губ кончиками пальцев. Его огненное дыхание снова было совсем рядом, его тело так и находилось вплотную. Если бы не омерзительный антураж вокруг, я подумала бы, что сейчас он намерен заняться любовью.

— Тише, — прошептал он предупреждение.

И хотя этот призыв явно сигнализировал о возможной опасности извне, голос Кхаана при этом был до краев наполнен едва сдерживаемым желанием. Как бы ни был он противоречив, я решила прислушаться к предостережению и обратила слух к щемящей душу ночи.

Где-то вдали послышался вой. Нет, не волчий, а куда более визгливый и тошнотворный. Каждый, кто хоть раз бывал в Южных топях, никогда при жизни и вечность после смерти не забудет душераздирающего визга, сулящего лишь погибель. Вириски — непомерно свирепые и бесстрашные. Один представитель этого магического племени животных уже представляет угрозу, а стая по мощи поистине заслуживает своего названия «Жернова смерти». Вириски никогда не охотятся в одиночку, даже если рассредоточиваются на большой территории. Едва только заслышав вой одного, мгновенно сбегутся десятки и даже сотни сородичей, что в условиях чащобы значительно сокращает шансы хоть бы и самых искусных воинов не просто на победу — на выживание.

Вой раздался еще ближе, разрезая душу напополам. Чтобы справиться с тошнотой от этого мерзкого звука, я сильнее сжала пальцы вокруг рукояти своего клинка и продолжила ступать вперед. Кхаан подошел беззвучно и, притянув к себе, плотно прислонил к могучему вязу спиной. Его хищные глаза искали угрозу в темноте, мои тоже.

— Их уязвимое место — шея, — склонившись надо мной, прошептал Кхаан.

Я кивнула в знак того, что поняла его, и мы тотчас разошлись в разные стороны от дерева. Прятаться дальше не было смысла, вириски нас выследили, поэтому мы вышли против врага, сколько бы душ не насчитывало его полчище. Ведь именно за этим мы и были здесь.

Приглашения на обед монстры не дожидались, разъяренно кинувшись в атаку всем подоспевшим к месту пира поголовьем. Уворачиваясь от удара уродливой жилистой лапы, краем глаза я увидела, как Кхаан обнажил меч и бесстрашно ступил в полчище кровожадных тварей. Хм, любопытно. Он не стал прибегать к магии, кажется, решил составить мне компанию в сражении лишь посредством грубой физической силы. Его дело, а я сейчас была слишком зла, чтобы мыслить объективно, хотя, признаюсь, такой его поступок не разгневал меня еще больше, а это достижение в реальности наших болезненных взаимоотношений, что ни говори.

Как я ни старалась отделаться от мыслей о нем, как ни пыталась полностью отрешиться от всего, связанного с моим таинственным супругом, до конца не получалось. Вириски бросались на мой меч пачками, но даже такая интенсивность боя не могла окончательно вызволить меня из сети мыслей, которая была сплетена разумом из самого надежного материала — сомнение. Волей-неволей я все же бросала взгляды в сторону Кхаана, сперва машинально, затем все больше из-за увлечения эстетикой его сражения.

Как бы ни были мы далеки друг от друга, какие бы стены ни разделяли нас, я не могла отрицать того факта, что Кхаан безупречен во всем, что делает. Нет, его мастерство не было каким-то природным талантом, некой исключительностью, это точно не то, что досталось ему с легкостью, ведь чтобы стать лучшим, требуется пройти длинный и сложный путь. Хейнин был непреложно прав, давая своему владыке подобную характеристику. Воинское превосходство Кхаана — это результат тысячи выигранных битв, в каждой из которых он терял больше, чем приобретал. Ради боевых шрамов и добытых кровью умений он жертвовал самым дорогим, что есть у человека — свободой. Вот только ни один из этих шрамов не был нужен ему, тогда как потребность в собственной свободе никуда не пропадала. Есть ли в этом мире человек, который положил бы столько же на алтарь чьего бы то ни было, но только не своего, благополучия?..

Замах, выпад, удар, уход от ответной атаки, новое наступление — все это в высшей степени являлось искусным боевым танцем. Да, резким, да, грубым, да, свирепым, но слаженным и красивым. Столько страсти, столько чувственности. Нет, не в привычном их понимании, скорее какой-то теневой стороны их сакрального смысла, потому как в каждом из этих чувств сейчас и всегда присутствовала жажда убийства. Такая философия объяснима и не вызывает у меня противоречий. Если ты направляешь свой меч против непримиримого врага, то лишь ради того, чтобы забрать его жизнь. В кровавой схватке победит лишь один. В этом нет сомнений. Сомнения в другом: сможешь ли ты выжить, если не имеешь страсти убить?

Вот так и у меня сейчас. Душа отчаянно требовала крови, словно было недостаточно той, которая превратила в ручей дорогу позади; злость внутри ни на миг не утихла, будто не ее рукой были срублены сотни косматых голов; отчаяние не отступало, как бы настойчиво усталость не сбивала с ног. Каждая новая минута сражения неизбежно истекала, а вместе с ней одна за другой истекали и жизни свирепых тварей, против острого меча превращая время в ничто, во все…

Я не могла определить, сколько уже нахожусь в воинственном забвении. Лишь когда хватка вокруг меча ослабла, показался предел моих способностей. В тело омерзительной субстанцией втекало изнеможение, до онемения твердея в мышцах по мере накопления. Я пошатывалась из стороны в сторону, собирая силы для нового рывка. Мои веки отказывались подниматься, тяжелея с каждым смыканием все больше. Мои легкие не могли надышаться, испытывая все нарастающее, чудовищное голодание. Как следствие, потеря прежнего проворства.

— Как насчет того, чтобы остановиться? — строго сказал Кхаан, препятствуя моему мечу в очередном замахе. — Твоей истинной целью является умереть тут?

— Нет. Смерти я не ищу, не пугайся так, — озлобленно бросила я, сплевывая сгусток крови на траву. — Не нарушу твоих планов на мой счет.

— Элейн, о чем ты сейчас? — как всегда ровным и очень холодным голосом спросил Кхаан, не переставая изучать мои мысли.

— Тебе ли задавать подобные вопросы, Кхаан? А если и да, то почему бы я должна на них отвечать? — фыркнула я из последних сил, признавая, что мое самообладание оказалось слабее физической выносливости и наконец-то рухнуло в кровавое месиво под ногами.

Смотреть в его глаза было невыносимо. Даже терпеть болезненные удары битвы не так трудно, чем этот всепроникающий, всезнающий насмешливый взгляд. Превозмогая все то, что нужно было превозмочь ради совершения новой атаки, я пошла на поводу у трусости и с облегчением бросилась в драку.

Конечно же, я видела занесенную надо мной могучую когтистую лапу; конечно же, я хотела, если не блокировать, то хотя бы увернуться от нее; конечно же, я не успела… А так ли я того хотела, если в глубине души облегченно выдохнула в предвкушении физической боли, которая единственно сейчас могла стать отвлекающим от боли душевной фактором?

Долгожданного эффекта мне было не познать в эту ночь, напротив, от внезапного вмешательства Кхаана мне стало еще паршивее, чем прежде. Ну почему он не применил магию? Почему не отрубил конечность монстра в новом виртуозном выпаде? Почему нужно было заставлять меня злиться еще сильнее?..

Перед глазами в полный рост возник силуэт моего супруга, заслонивший меня от удара монстра собственной спиной. Когтистая лапа прошлась по всей поверхности его спины, раздирая кожу до костей, оставляя глубокие, рваные борозды. Боль без того была невыносимой, но ядовитые железы, попавшие в кровь Кхаана, мгновенно разъедали плоть. И только короткий миг запечатлел в глазах короля адскую муку, что причинила атака зверя.

Кхаан не сказал ни слова, просто подхватил на руки мое обессилевшее тело и шагнул в клубящийся темной магией туман. Только душа моя так и осталась в тех зловонных болотах.

* * *