Глава 19

Стоит ли говорить, что после удовлетворения моей прихоти пришлось заняться желаниями Кхаана?.. Два дня он не выпускал меня из спальни, буквально обезумев от страсти. Я не говорила ни слова, не препятствовала его нескончаемому принуждению к близости, позволяя наслаждаться завоеванной марионеткой сколько и как ему вздумается. После всех событий в Эригиле я уяснила, что навсегда останусь объектом его ненависти. Зачем тогда пытаться что-то изменить, на что-то повлиять? Не лучше ли послушно следовать намеченному Кхааном пути, а чтобы облегчить себе существование, можно ведь просто позволить своему сердцу очерстветь окончательно. Разве душевную боль нельзя приручить так же, как физическую?

Кхаана не интересовали перемены в моем настроении и поведении. Он со всем хладнокровием игнорировал мою отрешенность, ему не было дела и до моего безжизненного внутреннего состояния. Напротив, создавалось впечатление, что король использовал эту лишенную эмоций пропасть с целью взрастить в нейтральной почве богатый урожай ненависти, чьи всходы переживут даже самый сильный шторм из чувств и страстей.

После поездки в Эригил мне было чем занять свои мысли, чтобы минимально присутствовать в реальности. Теперь, когда стали известны и другие пророчества, бесконечный и, главное, безрезультативный, мыслительный процесс приводил меня к бешенству, а оттуда в уныние, и так по кругу.

Седжал все так же иногда присылал мне весточки с информацией, которую ему удалось добыть, но она была скудна и почти не давала никакого продвижения в поисках истины. Так или иначе, все сводилось к тому, что без позволения на то Кхаана нам так и придется довольствоваться малым. Это было мнение Монаха.

Я же считала, что помимо самого Короля Аграахона, есть еще один источник, чье расположение будет снискать не легче, но по нашему разговору я поняла, что слуга, переживая за своего хозяина, разделяет далеко не все строгие принципы последнего. У меня на руках вполне мог оказаться козырь, нужен лишь подходящий момент, чтобы создать необходимый эффект. Сейчас же мне оставалось понять, когда настанет этот момент, и что от меня для этого потребуется.

Итак, в моем распоряжении теперь имеется основное и пять из семи наводящих пророчеств, а еще бессчетное количество времени на анализ полученных сведений. Для удобства слово в слово я выписала их в правильном порядке благодаря восстановленной стараниями нас всех хронологии. И начала, конечно же, с основного, которое знал едва ли не каждый в Хагейте.

«Мир людей почти неотличим от преисподней своей греховностью. Утратив веру, он стал ее недостоин и должен получить такого повелителя, какого заслуживает. Неизбежно настанет день, когда придет дьявол, что заменит богов. Новая вера будет принудительной, никто не сможет противостоять. В его власти сосредоточится сильнейшая магия, темнейшее из чародейств. С помощью дарованного могущества одно за другим им будут завоеваны государства малые и большие, пока весь Хагейт не обратится одной звездой на черном небосклоне».

Чем больше вчитывалась в слова этого пророчества, тем меньше логики в нем находила. Было навязчивое, непреодолимое ощущение то ли недосказанности, то ли неточности пересказа. Словно текст так долго и вольно передавался из уст в уста, что сегодня слишком мало общего имел с оригиналом. Не добавлял ясности и тот факт, что первое наводящее пророчество по-прежнему было неизвестно. Казалось, узнай я его смысл, и основное стало бы куда понятнее, но увы, пришлось вязать его со смыслом следующего фрагмента — фрагмента Шаэлин, второго наводящего.

«Род Угвура должен существовать, пока не будет восстановлено то, что ныне разбито и предано земле. Превозмогая ненависть и воспоминания, дай жизнь тому, кому суждено стать родоначальником королей и предком того из них, который однажды закончит начатое…».

Хвала Небу, тут у меня было предостаточно пояснений. И пускай ни одно из них не давало отгадок к основному и первому наводящему пророчествам, зато доходчиво объясняло тезисное повествование второго. С третьим тоже не возникло проблем. Да, конечно, Хейнин немало меня удивил, поведав суть своего фрагмента добровольно, но я не собиралась рассыпаться в благодарности. У этого слуги были мотивы.

«То, что потеряло целостность, не утратило своей сущности, чужая магия чужого мира легко приживается в слабых человеческих сердцах. Маленькая злость породит большую трагедию, когда на благодатной для порока почве королевства, одно за другим, взрастят тираничное поколение монархов, жаждущих погибели друг друга. Хаос уничтожит Равновесие, если вверить судьбу мира живых в руки людей, меньше всех способных на героизм и самопожертвование. Лишь один из них, кто определен заранее самим Балансом, единственно способен принять общее проклятие, принять проклятие всех. Черная кровь до алого разбавится столетиями, но в нужный час отдаст потомку силу могущественных предков, и будет явлен миру его новый король».

Четвертое принадлежало Нантаре. После ее смерти оно было известно только Кхаану и его преданному слуге, едва ли Нантара доверила кому-либо свой отрывок, если не посвятила в него даже Монаха — самого дорогого человека в ее жизни. Что же такого кроется в словах того пророчества, если именно его хозяйка должна была умолкнуть навсегда, именно его смысл должен был остаться под семью замками?..

Была у меня еще одна причина для подобных размышлений. Почему Хейнин так услужливо поведал мне о своей части пророчества, но умолчал об этой? Он был тем, кто убил Нантару, ее тайну он же и принес Кхаану, а потому просто не мог не знать, о чем был тот фрагмент.

Даже несмотря на то, что у меня были предшествующая и последующая части, угадать смысл пророчества Нантары не представлялось возможным. Подсознательно я лишь понимала, что в тексте есть некий переход от Кхаана к Элейн. К той самой, которую упоминает в пятом фрагменте Рубен.

«Королева Элейн — благородная, но не высокородная. В ее жилах не голубая кровь — сталь, в ее разуме не мысли — мудрость, в ее поступках не действие — решимость. Только ее рукой куется смерть или жизнь держав, только ее сердцем вершатся судьбы мира…»

Итого четыре. Но раз уж мы начали выметать пыль из всех углов этого ветхого мира, готовясь к новым его реалиям и неизбежностям, то просто обязаны быть честными как минимум с собой.

Монах встретил меня в Вейоне, в очередное наше осознанное сновидение. Мы больше не рассуждали, не ломали головы над смыслом. Пользуясь возможностью, мы с Седжалом просто молчаливо бродили по засыпающим в преддверии зимы садам забытого богами и дьяволом монастыря. Я искренне наслаждалась нашей спокойной прогулкой, вспоминая дни, проведенные в Вейоне. А вот Седжал только сильнее горбился и становился все более хмурым с каждым новым шагом.

— Твои Дхе-Фортис стали такие же, как и ты. Из миллиона возможных пейзажей и мест они обязательно перенесли нас в траурный ноябрь Вейона. Того и гляди, мимо понесут наши гробы, а в главном храме закажут панихиду, — хрипло сплюнул раздражение Монах.

В последнее время он все чаще в таком состоянии. Каждый из нас чувствует приближение чего-то фатального. Даже я, не обладающая магическими силами, хорошо понимаю, что грядет нечто такое, что повлияет на судьбы всех и заберет жизни многих. Монах слишком долго варится в этом котле, по легкому дуновению ветерка он способен предвидеть начало большой бури.

Вздохнув, я как можно ласковее произнесла:

— Седжал, кажется, пришло время открыть мне тайны еще двух пророчеств, которые ты так стыдливо прячешь за душой.

Он знал и без меня, давно знал, что настанет день, и, если не скажет он, то обязательно спрошу я. Этот день настал. Он сам своей рукой поставил меня на этот путь, ему ли теперь скрывать и прятать? Конечно, Монах не собирался поворачивать назад, конечно, он все так же был непреклонен в раскрытии истин. А скорее он хотел наконец отважился посмотреть судьбе в глаза и убедиться, что все те жертвы, которые пришлось принести, не были напрасными… Он так боялся, что все было напрасно.

Решаясь, возможно, на самое постыдное откровение в своей жизни, за несколько секунд Седжал постарел лет на двадцать. Поначалу он было взял у меня грифель и записную книжку, в которой я фиксировала все связанное с пророчествами, но рука Монаха совершенно не слушалась. Сдавшись, он протянул мне мои письменные принадлежности и с горькой усмешкой произнес:

— Не сочти за труд, Королева мира людей. Запиши ты.

— Только если уберешь эту величайшую скорбь со своего лица… — грозно посмотрела на Монаха я, считая, что как-то он рановато начал хандрить. — И официальный тон. Это делает тебя жалким.

— Пиши, не придирайся, — буркнул он, с раздражением закатив глаза.

— Моя рука ждет твоих указаний.

—«Королева Элейн будет явлена Сигильскими равнинами в год самой глупой войны всех времен и народов. Из сотен тысяч павших только ее сердце отречется от смерти, его огонь будет гореть даже в остывшем теле, ибо предречена ему судьба иная. Так начнется путь перерождения величайшей из королев».Это шестое пророчество и еще одно из тех, которыми я владею, помимо собственного. Оно следует за фрагментом Рубена.

Мне пришлось попросить Седжала повторить, потому что моя рука остановилась сразу же на первых словах пророчества. В конце концов, эта часть была чуть ли не самой неожиданной именно для меня, потому что составлена она про меня. Нет, не об Элейн, этот фрагмент говорил о Рейне. О том, что солдату с низшим званием, девушке без фамилии из низшего социального слоя предначертано облачиться в мантию, расшитую красной нитью чужой судьбы. Почему мне вдруг стало до тошноты противно от услышанного? Не оттого ли, что мое везение изначально было паршивым, не потому ли, что, выбирая глупую жертву, из всех-всех в этом чертовом мире именно на меня указал острый коготь судьбы?.. За какое прегрешение я оказалась даже не первой — единственной — в этом списке на проклятие неудачей? Глупо было ожидать, что молчаливые и безликие палачи ответят на вопросы, которые разумно задавать лишь судье.

— С его помощью найти меня не составило труда, верно, Седжал? — выдохнула я, всей душой презирая каждое слово в этом фрагменте пророчества.

Должно быть токсичность яда, терзавшего мое сердце, проступила на лице, и Седжал заметил признаки моей внутренней коррозии. Он знал, что каждая подробность причинит мне новую боль, но ведь мы договорились быть честными к себе, друг другу. У сказки с кровавым, горько-драматичным сюжетом никак не могло быть счастливого конца. Превозмогая внутренние ощущения, Монах натянул привычную маску надменного в своей терпеливости учителя и ответил:

— Скажем так, без его помощи я бы никогда не нашел тебя.

— Как оно попало к тебе? Кто был его хранителем? — сквозь тошноту бросала я вопрос за вопросом, заставляя себя услышать всю мерзость об этой правде, правде, предназначенной стать моим персональным проклятием.

— Не знаю по сей день, кто был хранителем этого фрагмента. Однажды я просто получил письмо, на котором стоял герб ордена. В подлинности я не сомневался, а даже если б и усомнился, все равно бы проделал этот путь к Сигилу. В конце концов, что я потерял бы, прокатись в Старию просто так? Месяц-два жизни в пути? Пфф, что есть этот срок в сравнении с возможностью найти королеву из пророческих таинств?

— Почему тот человек сам не отыскал меня? Ты ведь говорил, что каждый лично отвечает за свою часть. Мы сейчас не будем брать в расчет погибших Рубена и Нантару.

— Что, если тут такой же случай? — предположил Седжал, пожимая плечами.

— Это еще больше угнетает, Седжал. О чем была твоя часть?

— «Величие не приходит с молоком матери, но куется в тяжелом поту. Сила духа дана от рождения, а иная другая крепчает лишь под строгим наставничеством. В нем, наставничестве, рождается терпение, в трудностях обучения — искомая сила. Мало дать надежду на трон, много — дать трон, бесполезно — дать все вместе с троном.Достаточно — показать путь к трону, вложив в руку меч, в голову мудрость, в сердце правду».

— Ты не просто так стал хранителем пятого и шестого фрагментов… — вытирая с лица несуществующую испарину, произнесла я. — Все это мне кажется чьим-то безошибочно составленным замыслом.

— Чьим-то? — настороженно, будто этим заявлением я намереваюсь предать, спросил Седжал.

— В этой игре я в дураках, но это обстоятельство не делает меня дурой, Монах.

* * *

Замок спал. Слуги и стражники были отосланы мной до утра. Чтобы скоротать очередную бессонную ночь, сегодня я выбрала внушительный сборник исторических фактов о Хагейте. Конечно, напрямую это не связано с тайной пророчеств, но косвенно может навести на тонкую нить истины, которой прочно сшито существование мира живых: его прошлое, настоящее и будущее. Вдруг даже самый обыденный факт поможет взглянуть на грядущее сквозь призму былых свершений. Ведь в исполнении всяких, иногда невероятно глупых на первый взгляд, событий можно проследить логику, если ты давно прожил то, что когда-то, в те времена считалось лишь еще грядущим.

Возможно, все эти неубедительные доводы моего рассудка были лишь жалкой попыткой найти значимость там, где ее и нет вовсе, но, если не пытаться, буду еще более ничтожной, чем сейчас. Гоняясь за знанием, я ожидаемо получила неожиданное. Кхаан и только он — тот, кто посадил меня на трон. Во всей этой истории с подменой Элейн был ли хоть один мой шаг моим? Или те действия, которые мы с Седжалом считали выверенной стратегией победителей, на деле оказались плясками марионеток под забавную мелодию кукловода?

Я откинула голову на спинку резного кресла и прикрыла глаза. Мысли и эмоции смешивались, создавая внутри что-то наподобие старого чердака, где хранится слишком много вещей и воспоминаний нескольких поколений или десятка эпох. По этой груде, среди нужного и ненужного, я рассеянно блуждала взглядом, сама не зная, что ищу, а что хочу потерять.

Кхаан все знал. Нет, не так. Кхаан все устроил. Каждое мое действие было его желанием, каждая моя случайная неудача была его запланированной победой. Он был и сценаристом, и зрителем, устраивая мне западни, а потом из первого ряда громко смеясь над идиоткой, очередной раз попавшейся на крючок. Наша первая встреча в Сиде, где он старательно изображал удивление была не чем иным, как игрой, фарсом. А потом меня вдруг прошибло холодным потом. Была ли встреча в Сиде первой для нас?

Раз уж Кхаан причастен ко всем значимым событиям в моей судьбе, то такая трагичная часть, как моя смерть на Сигильских равнинах, точно была если не его замыслом, то событием, которое полностью им контролировалось. Кхаан преданно исполнял все части пророчества в полном соответствии с написанным, мог ли тут пустить все на самотек? Конечно же, нет. Это чистый абсурд. Об Элейн говорилось едва ли не в половине наводящих пророчеств, а потому эта часть должна быть выполнена безукоризненно.

В ту ночь, когда Кхаан вернул пламя моей души из царства богов Тьмы, сон, который я видела в забытьи, был вовсе не моим воспоминанием. Откуда бы мне самостоятельно взять то, что было начисто стерто искусством всемогущей черной магии. Нет, это воспоминание никогда не принадлежало мне, но и Кхаан мог обладать им лишь в одном случае — если бы сам был свидетелем игр Шеограта на Сигильских равнинах. Тень, убившая Харуда, ту, что я приняла за Властителя Преисподней, являлась не кем иным, как моим будущим супругом.

Не требовалось прибегать к рассудительности, чтобы в очередной раз убедиться — я не имею власти над самой малой толикой собственного существования. Подобно богу, Кхаан бросает меня в яму со змеями, а затем вытаскивает, но лишь для того, чтобы погрузить в котел с кипятком или отдать на растерзание приспешникам Тьмы. Все, что я когда-то считала тяжкой ношей геройства, на деле оказалось злосчастьем марионетки. Как глубоко ты уронила себя, Рейна. Прежде, когда сражалась под знаменами родной страны, у тебя было низкое звание, но высокие цели, а что теперь? Ха. Теперь твой статус уступает лишь одному человеку во всем необъятном Хагейте, но что стало с твоими устремлениями…

Слушая льстивые сказки о влиянии твоей жизни на судьбы мира, безвольно исполняя танец под чужую дудку, ты не заметила, как поглупела, Рейна. Была солдатом, стала рабыней. Звонкое падение за роль в спектакле, концовка которого исключает «жила она долго и счастливо». Даже если бы между нами не было всех этих пророчеств, свое отношение к нашему браку и моему в нем положению Кхаан никогда не стеснялся демонстрировать открыто.

Я специально не цеплялась, но этот вопрос сам собой затмил все прочее. Почему он меня ненавидит, и какова истинная причина этой ненависти? У меня не было других предположений, а точнее я все их категорично отмела, остановившись на наиболее вероятном. Похоже, две скрытые от меня части пророчества таят в себе вполне логичное объяснение. Вынудив себя на этот брак, Кхаан ни дня не отказывался от своего презрения ко мне. Думаю, где-то в глубине души я уже знала ответ, как знала и содержание тайных фрагментов.

Тихие стоны замка, будто были сотворены его же собственным дыханием, развеивающимся по соседству, совсем близко. Будто еще один молчаливый посетитель этой древней библиотеки проводил совершенствование знаний в ущерб ночному отдыху. Мы не мешали друг другу, напротив, редким дыханием, монотонным перелистыванием страниц, шорохом одежды при смене позы не давали звенящей тишине перебить размеренное течение мыслей. Кажется, мы пришли сюда чужаками, а уйдем родственными душами из-за общего отчаяния, из-за схожей тихой грусти, так долго терзающей сердце, так мерзко царапающей шею тесной удавкой.

Я все меньше следила за текстом исторического сборника, желая знать, чем увлечен разум моего молчаливого соседа. О чем мечтает этот замок, коротая бессонные ночи в ожидании своего господина, о чем его надежды и чаяния в этот мертвый, кромешный предрассветный час? Не праздного любопытства ради я теперь взывала к нему с вопросом, просто и мне хотелось найти то, что заставляет верить в завтрашний день, когда б сегодня настойчиво сулит лишь худшее…

Точно сжалившись над глупой душой, замок глубоко вздохнул и дал свой ответ. Где-то внизу, словно в недрах близ земного ядра раздался гулкий грохот, не узнать который я не могла. Механизмы мостов и переходов в многоуровневом подземелье цитадели были запущены, святая святых тайн приветствовала своего владыку.

Я никогда не была сентиментальной и тем более суеверной, но сейчас вскочила с места и побежала вниз, старательно игнорируя оба этих параметра своего характера. Не то чтобы я поверила в некие знаки, но совершенно точно внутри сейчас сидело чувство, что я должна быть там и только там. Рискуя не только заслужить гнев Кхаана, а распрощаться с собственной жизнью за очередную дерзость, я ворвалась в подземелье, самовольное проникновение в которое мне еще в прошлый раз обошлось очень дорого.

Толкая тяжелую деревянную дверь в святилище, я, наверное, ожидала увидеть все и ко всему была готова, но не к этому, только не к этому. Пришла сюда встретиться со своей смертью, а стала свидетелем того, как ее покрытая струпьями рука властно занесла свой сверкающий серп над головой великого, непобедимого, сильнейшего из всех людей. В этот разбавленный бесконечностью час Кхаан покорно склонил голову, вытолкнув последний глоток жизни из своих легких.

Король мира людей стоял на коленях, покрытый потом и кровью. Его глаза оставались плотно сомкнуты, было видно, что он пытается запереть страдания внутри себя, силясь не выпустить наружу дикое свирепство, обуздать которое едва ли получится после высвобождения. Цепи на его руках и ногах звенели от разящей все тело дрожи. Широкий ошейник обнимал усмиряющим кольцом лютого зверя, не давая демонической стихии раздолья для действий.

Я впервые видела Кхаана таким слабым. Магия Угвура действительно в один миг превратила величайшего короля мира живых в любимую жертву. Было очевидно, что Кхаану невыносимо больше это противостояние. Чем ближе воссоединение всех осколков проклятого сердца, тем меньше шансов у Короля Аграахона на победу над ним. Необходимо поглотить еще один фрагмент, а сил на борьбу у него уже не осталось. Наконец, спустя долгие годы, счет которым превратился в десятилетия, Кхаан исчерпал свой предел. Здесь. Сейчас.

И вот, в этот момент я не могла ни помочь, ни помешать — бесполезность в чистом виде. Чертова бесполезность. В голове было пусто. Мысли путанно мерцали, даже не пытаясь похвастаться хоть чем-то мало-мальски вразумительным. И тогда я сделала единственное, что мне осталось — спросила чувства. Как ни странно, но стало легче, словно в один миг я избавилась от сдерживающей меня цепи сомнений. И пусть я не знала, стараниями пророчеств кем мы будем друг другу завтра: врагами, друзьями, но то будет завтра, а сейчас я — Элейн — его жена, и потому должна бы сделать все возможное, чтобы облегчить страдания порученного судьбой супруга. Даже если завтра окажется, что моя глупость в разы превосходит мое милосердие.

Я приблизилась к Кхаану и взглянула на стоящего передо мной на коленях величайшего из всех людей. Он был на грани. В любой момент дьявольская сущность могла поглотить душу Кхаана и призвать действовать под своей волей. В моем арсенале против таких могущественных сил не было ни одного приема, но я отчаянно хотела отщипнуть от его проклятия хоть маленький кусок, хоть чуть-чуть, только бы ему стало немного легче, чем сейчас. По какой-то непонятной мне причине Кхаан нес этот крест и нес его в одиночку. Одиночество невыносимо даже в привычном и спокойном укладе жизни, что уж говорить, когда от человека требуется геройствовать?.. Геройствовать не здесь и сейчас. Нет! Геройствовать долгие годы, обращенные злорадством времени в десятилетия. И рядом лишь собственное дыхание, лишь стук собственного сердца…

Сама не знаю, как это вышло, будто в забытьи, будто по наитию, я упала рядом с ним на колени. Мои руки отчаянно обхватили могучий торс супруга в тот самый момент, когда наружу вырвался демон, так старательно взращиваемый Угвуром в душе избранного потомка. Могучие цепи с громким лязгом натянулись под титаническими усилиями Кхаана, яростный крик пронзил бездонное пространство подземелья, каждый коридор, каждое его святилище. Мое тело будто сразило многотонным тараном, отчего разорванное на лохмотья дыхание еще несколько мгновений блуждало среди поломанных костей и не могло найти путь к легким.

Боль. Опять эта адская, безумная, смертоносная боль с ехидной улыбкой приветствовала меня на пороге беспамятства. Я так надеялась, что, пройдя все те мучения в прошлом, заслужила право никогда больше не испытывать на себе ее вседробящий молот… Нет, такие, как я, точно не умирают от старости в теплой постели. Плевать. Спрошу с судьбы в следующей жизни, а в этой мне давно уже пришлось стать любимой игрушкой для ее костлявых рук. Кто бы только еще напомнил мне, ради чего я все это делаю?..

С этими по-идиотски геройскими мыслями я сжала объятия еще крепче, вкладывая все свои силы, чтобы помочь Кхаану сдержать агонию бога Тьмы внутри себя. Во взгляде короля впервые мелькнула осознанность. Из-под полузакрытых век на меня смотрели смертельно уставшие черные глаза, и только они сейчас выражали истинное состояние души Кхаана. Не беснующееся в дикарстве тело, не полный угрозы яростный крик были проявлением его искренних намерений — глаза смиренно молчали о том, что судьба должна этому человеку на десять жизней вперед.

Короткая передышка между приступами была еще губительнее, чем сами муки от вживления в душу нового осколка черной магии. Слишком трудно не растерять концентрации, мужества, по крупицам собранные на следующий залп адских страданий. Я коснулась рукой его головы и, склонила ее на свое плечо, показывая, что буду рядом, что останусь до тех пор, пока не отгремит последний раскат этого неистового проклятия. Голова Кхаана послушно опустилась, пока не почувствовала опору.

Его зубы вонзились в мое плечо, в жадной агонии прокусывая кожу до самой кости. Я зажмурилась от резкой боли и, поймав крик на кончике языка, сглотнула его обратно в пересохшее горло. Вызывая тошноту и отвращение, горячий поток крови растекался по груди. В злости, я только крепче сжала объятия и даже не собиралась препятствовать Кхаану вымещать на мне свой безрассудный гнев. Если ему так легче, пускай вымещает…

Когда все закончилось, мое тело уже даже не болело, оно просто окаменело от длительного напряжения, от противостояния. Возможно, мозг таким образом попытался защитить меня от критичной порции мучения, которое мне причиняли переломы и травмы от сопротивлений Кхаана. Под собственной тяжестью, неспособное самостоятельно удерживать вертикальное положение, я рухнула набок. Ожидая удара головой о каменную поверхность пола, я немало удивилась, когда этого не произошло. Кхаан поддержал, хотя я, наверное, сейчас была бы очень рада отключиться. Боль действительно была убийственной.

Так я осталась в сознании, наблюдая за происходящим сквозь влажную пелену слепоты, принесенной едва сносимой болью. Кхаан силился вернуть себе способность двигаться быстрее, чем это могли позволить онемевшие мышцы. Он вынужденно сбавил темп, позволяя телу накопить каплю силы, медленно сочившуюся сквозь мелкое сито усталости. Вскоре его дыхание, хотя и сопровождаемое протяжными хрипами, выровнялось. Запястья, щиколотки и шею покрывали рваные раны от оков, из поврежденных участков кожи обильно расползались кровавые дорожки. Дрожащими от долгого напряжения руками Кхаан расстегнул кандалы и небрежно сбросил их на каменный пол.

Как только металл, запирающий магию, был отвергнут, Кхаан вновь обрел способность к регенерации. Его тело в считанные мгновения излечилось от всех полученных повреждений. К Королю Аграахона вернулось его прежнее величие, только теперь оно было усилено новым осколком черного сердца Угвура. Предпоследним.

С указательного пальца он снял кольцо, инкрустированное большим черным камнем, и надел на мой большой. Подчиняясь величественной силе его магии, моя боль моментально отступила. В следующий миг я уже была абсолютно невредима, хотя все еще ощущала где-то глубоко внутри ледяное касание, которым смерть успела поставить на мне свою печать.

Кхаан бросил на меня пустой взгляд, а затем просто повернулся и пошел прочь. Без единого увечья, способная сейчас даже вступить в схватку с целой армией, я не могла пошевелиться и просто продолжала лежать на полу в полном оцепенении. Мысли занимало лишь удивление над безрассудным поведением. Теперь мне еще любопытнее, ради чего я все это терплю?..

В гулкой тишине, в слепящей темноте не было мне ответа. Только лицо Кхаана, моего деспотичного супруга, перед глазами, к коему после всего содеянного я не испытывала отвращения. Как глупо, тайно боготворить чью-то способность к самопожертвованию, поставив на колени собственную гордость. Очень глупо, Элейн.

Я медленно поднялась. Не позволяя мыслям захватить разум, которые неизбежно спровоцируют бурю в сердце, я просто покинула подземелье...