Глава 21

После продолжительного купания я сидела нагая на камнях за завесой водопада, а его покойные воды тонкой ширмой ниспадали к моим ногам. Над головой по пологой поверхности скалы плясали блики солнца, отраженные в кристально чистой воде. Магия перстня Кхаана залечила мои раны, не оставив и шрама на память. Мое тело вновь было идеальным и полным желания. От высокой влажности мои волосы завились крупным локоном, рассыпаясь по плечам, груди и спине, а в лучах яркого дневного света они отливали всеми оттенками перламутра.

После казавшегося вечностью пребывания в темном, сыром, пропахшем смертью лесу я наслаждалась ласками солнечного тепла, касающегося каждой клеточки моего тела. Ах, как приятно омывает легкая водная рябь ступни, как ласкает прохладный ветерок мою высоко вздымающуюся грудь. Медленное течение принесло в мою заводь венок, составленный, казалось, из миллиона самых разнообразных цветов. Я оглянулась по сторонам, но все по-прежнему было тихо и безмятежно. Когда венок коснулся моих ног, я выловила его из воды и бережно положила на колени. Из неясной тени за тонкой мантией водопада появился Кхаан. Я даже почувствовала его сладкое дыхание, когда он шепотом произнес:

— Твою голову всегда должна венчать корона, Элейн.

— Не говори мне, что должно быть, лучше спроси, чего хочу я… — так же тихо сказала я, почти касаясь губами потока воды.

Кхаан приблизился настолько, что теперь нас разделяло лишь тонкое водное полотно. Его тело пылало, но он ничего не предпринимал, не принуждал, как это было раньше. Он ждал действий от меня.

— Чего же ты хочешь, Элейн?..

Я коснулась пальцем его чувственных губ, чтобы последним, что он произнес в этот волшебный миг, было мое имя. Я налилась желанием, когда это ставшее мне судьбой имя застыло на его губах. Не произнося ни слова, не отрывая взгляда от его черных глаз, я перекрутила цветочную корону, подаренную Кхааном, в символ бесконечности. В одну из получившихся петель я вдела его руку, во вторую свою. И теперь мы были связаны этими браслетами. Наши ладони соприкоснулись, а пальцы сплелись.

— Сейчас, когда мне позволено сказать, чего хочу, я прошу тебя забыть о нашем прошлом, о нашем будущем. Будь со мной в настоящем. Не монархами одной страны, не врагами разных религий, а теми, кем мы с тобой нигде и никогда не перестанем быть — супругами.

Кхаан отмахнулся магическим щитом от водопадной ширмы и, взяв меня на руки, перенес на берег. Мы возлегли среди тех самых цветов, которые он вплел в венок, скрепивший наши запястья. Кхаан вновь напустил на меня чары уже такой привычной, но всякий раз усиленной боли.

— Дай узнать тебя настоящего, не причиняй мне страданий хотя бы сейчас… — умоляя, прошептала я.

Из глаз зачем-то бежали слезы, и я не могла остановить их капризный поток. Кхаан вдруг тяжело выдохнул, будто сдался и, стерев дорожки слез с моих щек, поцеловал так нежно, как никогда еще не целовал. Я обняла его лицо ладонями и ответила на поцелуй, не в силах сдержать счастливой улыбки. Что-то сегодня изменилось в моем властном муже, в этом тираничном любовнике, привыкшем удовлетворять лишь свое желание, иногда даже самыми жестокими способами. Сегодня наша близость впервые за эти месяцы супружества была лишена насилия. Сегодня Кхаан не просто сделал меня равной себе, он вознес меня к небесам, он возвысил меня над богами, он подарил мне то, чего у меня за всю мою жизнь никогда не было — ощущение, что мной дорожат, нет — даже что я бесценна?

Его губы целовали меня, а руки гладили, даруя ласку каждой клеточке моего тела. Мне казалось, сердце вот-вот выпрыгнет из груди и своим жаром опалит само солнце, так я пылала от страсти. Кхаан вошел в меня настойчиво, но так приятно, что я чуть не лишилась рассудка. А потом я стонала, не зная стыда, стонала, стонала… Открывалась полностью, чтобы он мог войти на всю длину, а после бережно обнимала его плоть собой, призывая желать меня еще сильнее. Кхаан без устали поил мое наслаждение своим семенем, не прекращая ласк, не останавливая движений. И я была благодарной супругой, позволяя мужу насладиться и моими ублажениями сполна. Я садилась сверху, соблазнительно извиваясь в танце страсти и желания. Покрывала это мужественное тело ласками и обжигающими прикосновениями, утоляла самые тайные мечтания мужа о порочности и разврате. Его могучий фаллос был ласкан моим лоном, моим языком, моими губами. Я позволяла ему поить меня собой много, до последней капли, но и он жадно вкушал соки моего наслаждения. Я знала, я чувствовала, что ни одна, ни все сразу его любовницы не сравнятся со мной, никто не сможет стать моему мужу лучшей любовницей, чем я сама. Именно поэтому я позволяла ему все, не устанавливала никаких ограничений, кроме одного, когда я наконец познала истинное счастье быть любовницей, я больше не хочу испытывать боль. Отныне моим желанием было бессовестно наслаждаться каждым моментом нашей с Кхааном близости.

— Нам пора, — отрезвил тихий голос Кхаана.

Еще мгновение назад он едва ли не рычал от вожделения, но вот так быстро даже не выгорел — обесцветился. Он отстранился и потянулся за одеждой. Интерес моего супруга точно не откликнувшись ни на какие уговоры, если б они входили в мои намерения. По привычке, я не стала спрашивать, а просто исполнила его волю.

Похоже, Кхаан удивился моему безропотному согласию, посмотрел на меня через плечо и тихо ответил на вопрос, который я даже не собиралась озвучивать:

— Разве не ты хотела ответов? Время пришло.

Сперва я все гадала, почему Кхаан перенес нас не в замок, а на окраину столицы. Он молча глянул со стены на раскинувшиеся внизу просторные территории, занятые военным лагерем в десятки тысяч воинов, и, похоже, остался удовлетворен увиденным. На этом строгом, точеном лице застыло выражение полного безучастия, уверена, что его мимика была бы другой, пойди что-то не так, как задумано владыкой.

В отличие от мужа, меня этот вид угнетал. В голове всплывали воспоминания о тяготах армейского быта вне поля боя и какое-то животное желание жизни посреди его адского месива. Мысли навязчиво подсовывали до сих пор и столько лет такие яркие, кроваво-красные образы, где знамена обеих сторон, падая наземь, окрашивались в один цвет — поражения. Когда ты мертв — ты проиграл, и совершенно не важно, на чьей стороне ты был, даже если судьба избрала победителем твоего короля, твоего живого однополчанина. Ты проиграл, потому что пал. Триумф же выжившего еще глупее, ведь его награда — лишь короткий миг передышки до следующего сражения. А дальше судьба снова спросит с твоей удачи, как сегодня эта полоумная насмешница разыграет твою партию.

Подгнившая ли на солнце, смешавшаяся ли с прелостью болот, кровь вливалась в легкие своим противным железистым смрадом, который столько мирных лет терзал сердце. Медленно вползая, она оставляла этот липкий зловонный след на моей душе, своей багровой печатью она клеймила мою память символом вечного должника войны, и долг этот не будет оплачен никогда.

Поморщившись тошнотворному соленому привкусу, я вырвалась из плена воспоминаний и снова осмотрелась. По опыту прожитых военных лет я отлично знала, что означает большое присутствие армии в округе. Были бы это чужие стены и чужой замок, я сказала бы, что мы пришли завоевывать. Но это наши стены, наша столица, наш народ, и между ними и бескрайней территорией четырех сторон света были они — воины Аграахона. Только дурак не ответит на вопрос, какая цель у этой армии — она собирается обороняться.

Мы вернулись в замок мгновенно, и мои слова прозвучали уже в его каменных стенах.

— Всегда задавалась вопросом, зачем тебе такая смертоносная армия, если ты владеешь безусловной магией и в одиночку способен уничтожить Хагейт вместе со всеми своими врагами щелчком пальцев… — эта внезапная догадка не принесла мне облегчения, она, увы, не оставила и ясности в картинах грядущего. Нет, напротив, мне отчего-то стало трудно дышать, трудно мыслить, а в особенности мне стало совсем невыносимо надеяться. — Ты намерен оставить этот мир?

Кхаан остановился напротив, я сама не заметила, как мы оказались в главном зале, где сегодня было особенно мрачно и тоскливо. Сквозь высокие узкие окна в это необъятное и холодное помещение вползали сумерки. Их серые одеяния вызывали брезгливость своим видом и прикосновениями, отчего мне хотелось поскорее зажечь свечи и прогнать шепчущие злорадства фантомы.

Похоже, Кхаан не ожидал то ли такой догадливости, то ли прямого вопроса. Его суровый взгляд медленно обратился ко мне, но по этому непроницаемому лицу я никогда не могла прочитать мыслей человека, ближе которого у меня и нет.

— Ты удивительная женщина, Элейн… — лишь это из всего того, что держал в мыслях, озвучил Кхаан и снова замолчал, не отводя при этом взгляда.

— Не говори мне комплиментов, иначе я подумаю, что это твоя прощальная речь, — для вида усмехнулась я, а внутри всеми силами пыталась сдержать захлебывающееся паникой сердце.

Мне теперь еще сильнее была не по нутру эта скованная безвременьем пустота. Кхаан почти сливался с ее серым пространством, словно растворялся в ней, словно становился ее частью. Я сглотнула сухим горлом, отчего показалось, что эта седая старуха влезала в мое нутро, царапая до хрипоты небо, обрывая голосовые связки.

— Тогда что бы ты хотела услышать от меня на прощание, Элейн? — прошептал он, будто боялся, что голос может подвести.

В тот же миг, как он произнес эту фразу, меня пронзило насквозь. Я намеревалась пылко сыпать вопросами, призывать к откровению, умолять об искренности, но на деле смогла лишь выдавить тихое:

— Так ли это необходимо?..

— Возможно, и нет необходимости, учитывая обстоятельства, при которых наши судьбы были переплетены между собой…

— Прощаться, — слово свинцовой тяжестью буквально рухнуло на землю.

Кхаан открыл рот, но лишь резко выдохнул поток воздуха. Без слов. Без обещаний. Но с чувством. Тогда мне стало только хуже.

— Да.

В тронном зале стало еще мрачнее. Или это только мне казалось…

Мне казалось, что я вижу каждую частицу этой пустынной, дряблой темноты, собирающейся в одну сплошную черную массу, нагнетающую, подавляющую… Она запрещала мне сопротивляться, она диктовала мне повиновение, когда я так отчаянно боролась за право возражать!

— Ты — величайший король мира людей! Нет тебе равных и даже близко похожих, — то ли констатировала, то ли уговаривала себя к заблуждению я. — Соперничать с тобой может только смерть…

Это был не первый раз, когда я хотела, чтобы меня настигла смерть посреди Сигильских равнин, но сегодня был тот самый, при котором у меня оставалось так мало надежды. Ничто не угрожало моей жизни, но это же ничто обещало мне что-то еще страшнее — существование.

— Смерть? Увы, ей меня не напугать, — Кхаан поднял на меня взгляд, в котором я видела лишь боль. Мое сердце разрывалось. — Всю свою жизнь я сражался и жертвовал собой, отдал всего себя этой войне, этой борьбе, где мне суждено было выиграть, а наградой за победу назначена смерть, моя смерть. Я всегда знал, что есть что-то хуже погибели, но я рассчитывал, что, будучи в рабстве у безысходности, мне, на правах мученика, не придется вкушать иных ядовитых блюд от судьбы...

— Скажи… — разломленным голосом произнесла я, не зная, как привести чувства в порядок.

В моей груди зарождалась буря, погасить которую, казалось, не сможет даже самый оптимистичный ответ, потому что в душе есть место не только надеждам, иногда там кроются и предчувствия. Для меня сейчас хуже смерти было неведение. Оно хлестало кнутом мое оголенное чувствами сердце, заставляя его биться о ребра быстрее, сильнее, больнее. Это порождало агонию поскорее услышать уже любую, но правду.

— Скажи, как мне помочь тебе, Кхаан… Только не говори, не говори, что ты чего-то боишься! Ведь если страшно тебе, тому, кто ни единого раза не оступился, не усомнился, не проиграл… то этот страх дает мне лишь один ответ — что в следующий миг мир рухнет.

— Элейн, осторожнее, это похоже на признание… — на его губах появилась обманчивая улыбка, но в глазах так и осталась боль.

Кхаан извлек из ножен небольшой клинок и протянул мне рукоятью вперед. Я отказалась брать оружие.

— Кхаан… — мой голос дрожал, когда я произносила его имя.

Теплые пальцы коснулись моих губ со всей нежностью. Он будто бережно собирал каждый звук только что произнесенного мной имени. Взгляд Кхаана стал умиротворенным, как у человека, который получил исполнение единственного желания от жизни в последний ее миг. Это напугало меня еще больше. Он отказался от борьбы. Он сдался. Он вложил в мою ладонь рукоять заостренного ножа.

Будто рассказывая о своей жизни Богу, будто оставляя свои сожаления позади, Кхаан спокойно заговорил:

— В моих руках была сосредоточена безграничная власть, безусловное могущество, при помощи которых я получал все, на что падал мой взгляд, но сам я никогда не принадлежал себе. Как символ рабства, на моей шее всегда был этот поводок… Каких бы высот я ни достигал, сколько бы ни завоевывал, доказывая всем и вся свое превосходство, я всегда чувствовал его сдавливающий след. И принимался ненавидеть тебя еще сильнее…

— ...меня? — непонимающе спросила я.

Настолько отстраненными были его слова и интонация, что я не могла понять, к кому он обращался. Однако Кхаан будто бы не слышал меня, а продолжал диалог с самим собой:

— Я ненавидел тебя всю свою жизнь, но когда ушла моя ненависть, я так уповал на твою, потому что сам трусливо сдался, возжелав тебя еще сильнее, чем прежде. Я намеренно взращивал в тебе это жгучее, ядовитое чувство, чтобы ни одной, даже самой безумной, мысли, мелькнувшей в твоей голове, ты не сказала «да».

Его пальцы обняли мои на рукояти клинка. Кхаан снова погрузился в свои размышления, точно тонущий в суровом неистовстве вод, и на выдохе продолжил:

— То, что у меня было, по праву ли рождения, или благодаря дарованному всевластию, никогда на самом деле мне не принадлежало, но вот однажды у меня появилось что-то, чему я был единственным хозяином. С такой ревностью я прятал мое собственное чувство, которым никогда и ни за что не стал бы делиться с другими, с сильнейшими, которое я сохраню даже тогда, когда сгниет моя плоть, сгинет мой дух. И за эту слабость я ненавидел тебя еще сильнее…

Его рука уверенным движением направила ритуальный нож Церхей вверх, пока его острие не уперлось в его грудь. Я истошно кричала, предчувствуя неизбежное:

— Почему, черт возьми?! Ответь же мне! Почему?!!!!

Вместо ответа он протянул мне сверток бумаги, где рваным почерком значился текст, знание которого я предпочла бы променять на самую мучительную и долгую смерть.

«И дано ему будет всемогущество, сопоставимое с силой шести Темных Владык. И только одной силе будет подчинен он сам — долга, и только одна плата достанется ему за преданность — самопожертвование. Фрагменты скверны вберет в себя его собственное сердце, и после воссоединения неоспоримо будет возвращено в мир, частью которого и является. Так падет на алтарь благополучия миров судьба короля в рабских кандалах, и палачом ему станет рука той, что носит символ самого незыблемого из всех союзов. Смертью потомка Темного Бога и завершится начатый вечность назад цикл, жертва принесена.

Нантара,IV»

— Как бы я хотел и теперь испытывать к тебе только ненависть, как бы хотел проклинать при одном взгляде на это безупречно красивое, преисполненное гордостью и мудростью лицо, только бы не прощаться сейчас с тобой, разрывая душу в клочья. Ты — та, которую я встретил презрением, потому что тебе и только тебе было предписано стать моей убийцей. Но этой проклятой судьбе моя участь показалась недостаточно трагичной, и она придумала способ, чтобы добавить настоящих, невыносимых истязаний. В тот же миг, как только я встретил тебя, тотчас полюбил. И, чтобы наверняка — не в Сиде, а задолго до тех событий, — когда нашел тебя едва живую на Сигильских равнинах.

…Тени, повсюду плясали тени, демонстрируя всеобщую радость от своей победы над Королем мира людей. Они не решались заходить в круг, но уже поджидали момента, когда полноправно смогут завладеть всем тем, что всегда принадлежало Кхаану.

Между сталью и сердцем осталось только признание Кхаана. Как только последнее его слово отзвучит, их встреча станет непреодолимой, их встреча станет роковой.

Кхаан не дал мне возможности даже говорить. Он не хотел слушать ничего от той, которая была призвана в этот мир, чтобы убить его. Я умирала вместе с ним, но воля Кхаана не позволяла мне даже помышлять о смерти. Он открыл мне все карты, рассказал об этом ужасном предназначении, где мы почему-то поменялись местами, и я стала его палачом, а он — моей жертвой.

Мне казалось, мое нутро медленно вспарывают ржавым с рваными краями клинком, нарочно искривляя траекторию, чтобы раскроить площадь побольше, чтобы доставить мучений невыносимее. Я оглохла от собственных внутренних воплей, в реальности не имея возможности произвести ни звука.

Он больше не смотрел на меня звериным взглядом, давно уже не смотрел. Но сейчас в этих черных глазах было то, что ранило больнее, чем сотня грубых слов и изнасилований. Любовь. За миг до конца мужчина моих грез и кошмаров признался в святом чувстве ко мне, а потом его рука без колебаний потянула мою за собой, вонзая клинок все глубже в сердце.

— Приди в себя, молю!

Не было вниманий к этим мольбам. Мой супруг просто хотел сказать то, что должен, то, что мог, перед неизбежным нашим расставанием. Я впервые хотела, чтобы никогда он не произносил слов, кои в любой другой ситуации считала бы величайшим божьим благословением.

— Я полюбил ту, которую призвали для моего убийства.

С этой фразой Кхаан принял в себя последний осколок черного сердца. Было видно, как трудно ему бороться с тем безумием, которое настигало его всякий раз после подчинения фрагмента. Собирая последние остатки сознания, хрипло, прерывисто, но с самой теплой интонацией он озвучил:

— Знаю, чудовищно эгоистично, говорить тебе такое за миг до падения, но я не найду покоя, если не отдам тебе эту правду. Я уже говорил, что во мне нет страха... Его и правда нет, Элейн, и даже сейчас, стоя на пороге своей погибели, я не боюсь… Не боюсь, но так этого желаю… Оставаясь сильным все время, однажды теряешь возможность испытывать страх, а мне бы сейчас так этого хотелось… Я хочу бояться того, что больше никогда не увижу твоего прекрасного лица, я молю о страхе не услышать больше твоего решительного голоса, я мечтаю о страхе, потому что только он сможет дать мне право надеяться. Ведь если я не боюсь потерять, тогда чего ради возвращаться?..

— Кхаан! — почти закричала я, хотя в душе знала, что не будет никакого эффекта от любых моих действий.

— Я люблю тебя, Элейн… — выдохнул он со всей искренностью и, как никогда прежде, нежно коснулся губ поцелуем.

Я противилась этому поцелую, потому что знала его истинный смысл. Я не могла попрощаться с Кхааном, но именно в этот самый миг мое тело стало безвольно-кукольным. Я вдруг не ощущала ни силы, ни жизни. Этот поцелуй был самым горьким из тех, что дарил мне мой супруг за все время нашего брака. Он был горьким от моих слез. Он был таким ядовитым, потому что был прощальным.

Кхаан крепко сжал мой кулак в своем и медленно погрузил острие ритуального клинка Церхея в свою грудь. Протяжный выдох оставил леденящий след на моей щеке, и в тот же миг я осознала, что Кхаан сделал.

У меня не было времени на понимание, у меня не было права на понимание. Способность управлять собственным телом просто вернулась ко мне, будто ничего не произошло минутой ранее. Рука Кхаана разжала хватку, ослабилась и моя. Клинок упал на каменный пол с гулким лязгом. С таким же лязгом упало и мое сердце.

В затуманенном рассудке творился шабаш. Я судорожно перебирала руками, пытаясь зажать смертельное ранение, из которого вытекала красная, теплая, человеческая кровь. Охвативший меня ужас напрямую был вызван именно осознанием, что при всем своем величии и непобедимости Кхаан — человек из плоти и крови. Он смертен. После чего я впала в неистовство, пытаясь вернуть жизнь в его погибающее тело.

Кхаан обессилил, но твердой рукой остановил мои жалкие попытки спасти его. Его губы едва растянулись в беззаботной и такой безжалостной теплой улыбке, и тогда он прошептал:

— Чем бы я ни стал после, я хочу помнить тебя, Элейн… Я боюсь забыть тебя, Королева моих пороков…

Взгляд в черных глазах потух вместе с этим тихим обещанием.

Кхаан был мертв.

* * *