Глава 22

Кровь потомка Угвура просочилась в алчные жилы алтаря, напитывая этот магический механизм досыта. Сеть рваных, уродливо изогнутых капилляров расползалась по всему залу, протискиваясь за стены куда-то неопределенно дальше. В воздух едва поднималось кроваво-черное свечение, которое мгновенно слизывалось самой преданной собакой Кхаана — мраком.

Я лежала на бездыханной груди убитого мною супруга и не чувствовала жизни ни в одной клетке своего тела. Мои лицо и руки, моя одежда — все было залито кровью Кхаана, ее сладкий запах скручивал мое нутро ощущением безмерного одиночества и определенно чем-то много паршивее простого чувства вины.

От того мимолетного проблеска счастья, которое мелькнуло в первый и, вероятно, последний раз в моей жизни, не осталось даже воспоминаний. Ядовитая черная желчь, изрыгнутая из чертовой зловонной пасти моей судьбы, безразлично поглотила каждое мгновение, за которое так отчаянно цеплялось мое разрывающееся сердце. Эта боль никогда не сравнится ни с какой из физических… уж я-то в этом толк знала. Когда ты получаешь увечья физические, то точно знаешь, что рано или поздно им точно придет конец, но с душевными все иначе — они будут длиться вечно, даже тогда, когда она переродится в новом… новых своих жизнях.

Мое нутро располосовали вдоль и поперек, вытащив из него самое светлое и доброе, будто по ошибке мне доставшееся. В назидание за преданность своему короткому счастью мне остались глубокие гноящиеся раны, затянуться которым не позволят никогда. Вот только одних воспоминаний проклятой судьбе и ее подельникам было недостаточно. Они не успокоятся, пока не отберут у меня все, что может хоть как-то упокоить мое дурацкое, преданное жизни сердце.

Порожденные Тьмой, на меня бросались черные шавки со слюнявыми от предвкушения погребального пира пастями. Их шерсть, сотканная из не догнивших в могилах прядей людских волос, враждебно дыбилась клочьями на загривках. Клацая зубами, они выпускали мне в лицо свои зловонные проклятия и рычали от бессилия что-либо противопоставить. Они чувствовали магию ритуального клинка и боялись ее настолько, что даже затуманенный лютым голодом разум прояснялся. Я вцепилась в тело Кхаана, не желая размыкать объятий, пока не смолкнет последний удар моего сердца. Я не собиралась жить дальше, но пока была жива, не могла позволить отродьям Тьмы забрать и частицу магии Кхаана, потому что считала ее последним упоминанием о нем в мире живых. Мне больше не нужна была моя жизнь, но если она не закончится здесь и сейчас, то единственным, что мне остается — помочь супругу обрести покой. Его дух останется целостным, пока я дышу.

Мрак кусал мои остывающие, липкие от крови кисти, тени кружили, намереваясь отобрать у меня мертвое тело мужа, они жаждали устроить своему владыке бесславные похороны. Полы их ритуальных ряс подметали грязь, которую сами же и приволокли. Рваные и неряшливые саваны скользили передо мной, сужая круг.

— Пошли прочь!!! — выкрикнула я голосом, яростное отчаяние которого было мне совершенно незнакомо.

Церхей рванул воздух со свистом, когда я полоснула мерзкую тварь, посмевшую приблизиться. Истошный визг, казалось, прошел сквозь стены и своды — до того острым он был. Тишина, накрывшая меня прозрачным куполом, вмиг надломилась, и ее осколки разом вонзились в мое сознание своими идеально ровными краями. В голове зазвучал хор шепотов — верный предвестник деменции.

Тени, исполнив погребальный ритуал, отступили к стенам. Их очертания медленно всасывались в царящий всюду мрак, напитывая его, делая его гуще, вязче. Так наступило абсолютное безмолвие. И только мое обесцененное сердце кощунственно громко билось в груди.

Сколько пролежала так, я не знала. Минуту, десятилетие — какая теперь разница? Смерть снова не хотела принимать меня, потому что судьба еще недостаточно мною наигралась. А я все так же лежала на ледяном полу огромного алтаря и безучастно смотрела в пространство перед собой.

Что я там видела? А что можно увидеть в абсолютной, первозданной тьме? Я видела там отражение. Отражение моей души, в которой кроме мрака ничего больше и не осталось. Теперь я понимала, почему моей судьбе так не хотелось отпускать меня за границы вечности, я все время сопротивлялась ей, я была ей настоящим соперником, принимая ее правила, я не принимала поражения.

Однако теперь все иначе. Теперь я ей не ровня и не пища. Так почему никто не хочет забрать в ад и меня? Моя роль тоже исполнена, почему тогда я не могу последовать за мужем, если те чертовы пророчества исполнены все до единого, и единственное логичное, что мне осталось, так это покинуть мир живых? Неужели после всего даже эта участь будет для меня слишком щадящей? Неужели мне не позволено даже сгнить рядом с супругом…

Вдалеке уже какое-то время слышались шаги, неровные, медленные, с прерывистым шарканьем, уродливые в своей не имеющей ритма поступи. Какое еще чудовище ползет порадоваться падению Кхаана, ехидно похохотать над моей распластавшейся по полу жизнью?

По стенам и потолку коридора озаренные красным светом факела заплясали тени, те самые, которые исполняли ритуальный танец после смерти Кхаана и теперь ждали плату за то представление, кровавую плату. Шаркающее чудище сполохом яркого света отшвырнуло шакалов Тьмы подальше и устало ввалилось в проем.

Крепкие руки стали тянуть меня к себе. Я отмахнулась, не произнося и слова, не реагируя никак. Действие стало навязчивее. Хриплое дыхание изрыгнуло фразу:

— Ваше Величество, поднимайтесь.

Я снова дала понять, чтобы он катился ко всем чертям, но Хейнин не собирался отступать. Чем отбивалась от нежити, тем же отмахнулась и от него. Церхей снова устрашающе блеснул в темноте, но Хейнин не внял угрозам.

— Королева, вы должны подняться и пойти со мной, — не обращая никакого внимания на мою враждебность, произнес он.

— Гребаный инвалид!!! Пошел вон! Убирайся! — проклиная, заорала я.

— Король Кхаан отныне не может нам помочь. Вы должны пойти со мной, — монотонно повторял он. Эти бездушные слова человека звучали больнее, чем самый радостный смех нежити. — Вы — Королева мира людей. Есть то, с чем вам нужно разобраться немедленно.

Я окрысилась на него и даже, наверное, вцепилась бы ему в глотку голыми руками, своими окровавленными голыми руками, если бы не страх оставить Кхаана. Мое лицо исказила безобразная и такая жалкая гримаса, которой я хотела выразить все отвращение, что испытывала к Хейнину в этот миг.

— За то время, что я лежала здесь, меня окружало несметное количество нечисти и чудовищ, но даже они были человечнее, чем тот монстр, что стоит сейчас передо мной. Проваливай с глаз моих, пока я не освободила твое уродливое тело от твоей не менее уродливой души.

Мои слова звучали подобно змеиному шипению, извиваясь своими склизкими языками, они предупреждали о смертельной опасности клыков. Похоже, оставаясь долгое время в объятьях тьмы, с моего безразличия и при полном бездействии, ее слуги запустили деформацию моей души и отметили ее темной печатью, как какую-то собственность, на которую мрак теперь имел все права.

Хейнина не напугали эти угрозы. Разящий без промаха Церхей тоже. Когда он понял, что я не послушаю ни слова из призывающих речей, его намерение разлучить меня с Кхааном стало категоричным. Проклятый калека снова потянул ко мне свои руки, на кончиках пальцев которых еще светилось пламя пылающего факела. Или это было какое-то другое свечение?..

В помещение забежал генерал Ян. Мне даже не нужно было смотреть на него, чтобы знать, каким обеспокоенным он сейчас выглядит. Ха. Отчего ж судьба просто не позволила нам встретиться где-нибудь в поле на скосе пшеницы или на рынке для бедняков, чтобы с первого взгляда проникнуться чувством друг к другу и прожить эту жизнь в нищем, никому не нужном счастье. Кто захотел бы возиться с такими никчемными людьми, как мы? Кто бы смог заметить нашим бедняцким, приземленным радостям? И уж точно не было бы никого из великих мира сего, кто стал бы завидовать ничтожествам, вроде нас…

Ян мог бы носить мне полевые цветы каждый день, а я вышивала бы на его рубашках узоры да пекла самые вкусные пироги. Мы состарились бы на одной подушке, никогда не узнав, как пахнет кровь и чем смердит разочарование. Мы были бы, мы просто были бы… Где-то, когда-то, но не сейчас…

— Господин Хейнин, позвольте, я сам помогу Ее Величеству, — как всегда, спокойным голосом сказал Ян.

Мой генерал бережно коснулся меня, словно предупреждая о своем присутствии, опасаясь навредить моему сознанию, абсолютно не готовому реагировать на окружающий мир с должным вниманием и фокусироваться на том, что отныне неважно. От его объятий мне стало теплее, но еще сильнее возросло желание сдохнуть. Я не отпихивала его от себя, как поступила с Хейнином, в конце концов, Ян — мой человек, к которому я испытываю почти поклонение. Даже если его действия были бы невыносимы, я бы сдохла, но вытерпела, не посмев упрекнуть.

Генерал понял, что я не собираюсь оказывать сопротивление, и стал не так напряжен сам.

— Моя госпожа, можем ли мы сейчас покинуть это место? — осторожно спросил он, предоставляя мне право выбора этим вопросом.

Я закрыла глаза и, обездвиженная апатией к жизни, опустила голову на его плечо. Генерал не торопил меня с ответом, его молчаливая преданность не смела выказать неуважение ко мне даже малейшим проблеском нетерпения.

— А куда мы пойдем, Ян?.. — хрипло спросила я, но, по сути, его ответ меня вовсе не интересовал.

— Я помогу вам подняться в ваши покои, а Дхе-Фортис позаботятся о вас.

— Не хочу, — это больше было похоже не на отсутствие интереса, а на мольбу. Этой короткой фразой я молила, чтобы меня оставили в этом месте и позволили умереть вслед за супругом.

Жестом генерал подозвал Дхе-Фортис, я поняла это по легкой поступи за спиной и окутывающему меня туману насылаемого магией сна. А дальше пустота. Меня просто погрузили в некое беспространство, тихое, не нарушающее моего траура, уважающее мою скорбь.

* * *

Мои дни наполнили глухим беспамятством. Я не знала, что сон, что явь, только по щемящей тоске в груди понимала, в какой момент мне не следует вслух заикаться о боли внутри меня. Никто из окружающих меня людей не собирался позволить мне скорбеть: одни по жестокости, другие — из страха. Впервые в моей жизни настал тот час, когда даже рядом с самыми близкими людьми я была безнадежно одинока — какая отличная месть для той, что вонзила нож в сердце собственного мужа…

Почему же все дошло до такого, Элейн?.. Элейн? Элейн… Ха-а, это как же нужно было сродниться с этим лживым именем, с этой лживой судьбой, чтобы даже в разговоре с собственной совестью да без свидетелей искренне принимать себя за другого человека? Разве не с тех самых пор все пошло наперекосяк, когда я позволила чужой тягостной доле сменить мою вполне ясную, паршивую, но имеющую право на смерть?

Какие у меня были причины, чтобы играть роль великой Элейн?! Какую пропагандистскую нелепицу я приняла однажды за благороднейшую миссию, и почему эта миссия вдруг стала моей именно для меня?! Мало ли что хотело окружение, да кто бы там ни был, с какой стати я расплатилась за спасение собственной жизни своей же судьбой?! В тот день, на Сигильских равнинах, я могла умереть пусть не быстро, но наверняка. А теперь что? Теперь я не имею видов на смерть, пока не позволят мне мои правители, те, кому я сама, согнувшись в низком от слепой преданности поклоне, сложила в руки договор одностороннего, бесправного, вечного рабства.

Смерть меня по итогу непременно настигнет, но только в худших мучениях, гораздо более страшных и длительных, и явно только после того, как из меня выжмут все, что планировали выжать мои кукловоды. Но поистине наводит ужас на мое сердце то, что отныне мой путь до самой кончины будет сложен из никчемных, безрадостных действий во благо кого-то и чего-то совершенно от меня далекого. Неужели я стала королевой Элейн для того, чтобы таким изощренным способом вернуться к рабским кандалам Рейны?

— Элейн, новости плохие, — сказала Арин, та, кто легко мог вторгнуться в мое запретное для всех прочих одиночество.

— Иди и сообщи их кому-то другому, — бесцветно сказала я, не желая отпускать унылые размышления о своих будущих днях.

— Я не могу другому — ты моя королева.

Я устало откинула голову на стену позади себя и смежила веки, мечтая, чтобы все эти неугомонные в своей преданности люди оставили меня в покое. Северный ветер жестоко срывал безмятежность с моих траурных подолов, и их шелковая гладь вздрагивала, теряя свое благородство в грубых ледяных порывах. Моя левая щека до онемения замерзла от пощечин, что доставались моему мокрому то ли от снега, то ли от слез лицу. Отдавая морозному воздуху Рисхеэли остатки своего тепла, я выдохнула:

— Найди Седжала, он коронует новую для тебя.

— Я, по-твоему, такая дешевка, что буду раз в пятилетие присягать на верность новой королеве? — недовольно цокнула Арин, напрочь игнорируя мое горе. — Тот ритуал в Вейоне, когда было объявлено о гибели короля Эдмунда, был не односторонней присягой, знаешь ли. Думаешь, я стала бы клясться в верности той, которая взамен не отплатит тем же? Ты нарушаешь обет.

Глупая Арин, глупые одухотворяющие речи, глупые надежды вразумить меня, когда б все это в один миг и безвозвратно уже потеряло для меня всякую значимость. Я больше не собиралась исполнять клятвы, что давала чести, и уж тем более приносить новые.

— Что там полагается за отречение от обета? Смерть? Темница? Сделай это, дай мне или бесславно помереть, или сгнить за решеткой в сыром подвале, потому что ни на что другое я больше не способна.

— Во всех трех мирах только одному человеку под силу принудить тебя к жизни, — смирилась со своим бессилием Арин и покинула мое ледяное пристанище.

Ко мне не вернулась моя апатичная задумчивость, потому что с уходом Дхе-Фортис я не получила долгожданного одиночества.

— Ну и почему ты еще здесь? — подарив пустой взгляд Хейнину, высвободила презрение из легких я.

Он доковылял ко мне и остановился ровно там, где пролегала черта между слугой и хозяином.

— Я бы хотел поговорить с Вашим Величеством.

— Поговорить? О чем бы нам с тобой разговаривать, если само по себе твое присутствие здесь абсурдно. Твой владыка мертв, а мне достаточно тех слуг, что находятся подле меня и преданности которых я могу доверять.

— Вашему Величеству нет надобности сомневаться в моей преданности, потому что мы находимся на одной стороне. Но сейчас важнее не ваше доверие ко мне, а неминуемая угроза со стороны подземного мира… Остается все меньше времени…

— Ты свои размытые формулировки продавай в представлениях на дворцовой площади Арсена зевакам, жаждущим тайн и мистики, а мне хватило тех, которыми меня пичкали с момента, как подобрали на Сигильских равнинах! — грубо оборвала я, а затем поднялась и пошла в замок. Прежде чем скрыться за дверью, я бросила через плечо: — Ах да, кажется, я уже говорила тебе, что мне абсолютно плевать, что станет с этим миром. Больше не докучай мне своими святыми заботами о нем. По обыкновению, просто позовите меня, когда нужно будет кого-то убить.

Только оказавшись в тепле, я поняла, как сильно продрогла от многочасового пребывания на заснеженном балконе верхнего яруса замка. Мне хотелось хоть ненадолго избавиться от любого вмешательства в мои мысли и чувства, мне так хотелось оплакать своего супруга без свидетелей, но всюду за мной постоянно кто-то да таскался. На данный момент было только одно место во всем замке, куда закрыт доступ для всех. Туда-то я и направилась.

Едва я оказалась в Западном крыле, как тотчас увидела удручающую взгляд картину. Вдоль комнат Короля Аграахона в траурных одеяниях, лишенная привлекательности и даже намека на былую элегантность, на подкашивающихся ногах брела Сара. Она словно ждала своего владыку здесь все эти дни, отказываясь верить в его трагичную гибель. Иногда под тяжестью обрушившегося на нее горя белой костлявой рукой наложница опиралась на стену и переводила дух, а уже через мгновение снова продолжала свое бесцельное, напрасное ожидание.

Дойдя до конца длинного коридора, она повернулась и поковыляла обратно. Взгляд ее впалых от истощения и невозможности больше выплакать ни слезинки глаз был направлен под ноги, но смотрел куда-то намного глубже подземелий Рисхеэли. Даже будучи на грани безумия, Сара заметила мое присутствие, и подняла на меня изуродованное безграничным, абсолютным презрением лицо. И это было проявление подлинного убожества — вот как выглядела искренность того горя, что она носила в своей груди из-за потери любимого мужчины. Я ненавидела ее за эту искренность, потому что чувство Сары имело больше прав на существование, чем мое, чем скорбь убийцы…

Мы шли навстречу друг другу. Нож в руке любимой наложницы Кхаана я заметила сразу, но и у нее не было намерений атаковать исподтишка. Клинком, который был обращен вперед и открыто, она орудовала слишком неумело, чтобы нападать на кого-то вроде меня. Обезумевшая любовница резко бросилась вперед, изрыгая проклятья до хрипоты:

— Будь ты проклята, Элейн! Я мечтаю убить тебя, разорвать на куски за то, что появилась в жизни владыки!!! Будь ты проклята!

— Давно и не раз. Проклята, — с насмешкой над ее наивностью ответила я и честно приняла удар.

Ее замах был слишком очевидным, но преимущество Сары состояло в том, что ей некому было помешать. Бегущие за мной Дхе-Фортис во главе с Арин не успевали, я же намерено не собиралась препятствовать ее злобе оставить на мне следы отмщения. Наверное, я даже была ей благодарна за возможность хоть какого-то наказания за то, что я сделала. Было бы хорошо, если бы таких людей, как Сара, жаждущих справедливого возмездия для убийцы Короля Кхаана, нашлось больше. Вдруг мне повезло бы сдохнуть от рук одного из них?..

Сара махала своим ножом, как человек, окончательно потерявший связь с рассудком, но больше ни одной из ее атак не удалось достичь цели, хотя я все так же стояла перед ней. Арин мгновенно обезоружила ополоумевшую наложницу, как всегда, став моим щитом перед любой опасностью.

— Сдохни самой страшной смертью, мразь!!! — не унималась Сара, беспомощно дергаясь в мертвой хватке Арин.

— Так бы и поступила, если бы могла, — бросила я с сожалением и вошла в покои Кхаана, абсолютно безразличная к тому, что Дхе-Фортис сделают с мятежницей, как и к глубокому порезу на моем плече.

За дверью, которую я заперла для всех, чтобы побыть наедине со своим отчаянием, еще некоторое время доносились звуки возни, но вскоре все вокруг погрузилось в могильное молчание. То самое, которого я так долго искала.

Запах моей крови мутил пустой уже много-много дней желудок, как же мне был ненавистен запах этой крови, что станет мучительно долго, капля за каплей, вытекать из раны, боли от которой я даже не чувствовала. Не обращая внимания на головокружение, я дошла до огромной кровати, где столько раз мой супруг насиловал меня, и тихо опустилась в ее холодные объятья, будто прежде никогда не испытывала к этому месту отвращения, будто в один миг оно стало мне дороже всего в опустевшем без Кхаана мире.

Со дня его смерти я запретила заходить в покои мужа кому бы то ни было и ревностно хранила вещи на своих местах, так, как оставил все здесь Кхаан, уходя в тот день вместе со мной за последним осколком сердца проклятого чудовища Угвура. Это было единственное место во всем необъятном мире, завоеванном моим супругом, где еще осталось его присутствие, его дыхание… И я его хранила, я, как обезумевшая вдова ждала, что вот скоро, вот в следующее мгновение он мог бы вернуться…

Желая избавиться от навязчивого тошнотворного привкуса крови, я уронила лицо в подушки и жадно, остервенело, до истерики, вдыхала запах его кожи, аромат его тела, пока не обессилила от пролитых слез, от истощения, от многодневной бессонницы.

* * *

Не знаю, как скоро прибыл в Рисхеэль Седжал, но его присутствие будь я даже трижды мертвой, не спутала бы ни с чьим другим. Грузная фигура все в той же поношенной временем и невзгодами рясе приблизилась ко мне со спины. Уперев глаза в отвесную скалу позади Рисхеэли, я прохрипела:

— Уходи к черту, Монах, если задумал неладное.

— Ладное или неладное для нас с тобой одно. Сейчас что неладно тебе, ой как ладно мне. Так мне по чьему неладному мерки снимать, когда буду решать уйти или нет?

— Тогда просто проваливай и не тревожь меня. В этот раз поломанными костями ты делу не поможешь.

— Элейн, как мне тебя не тревожить, когда б без тебя тут никто не в силах разобраться?

— А ты перестань прикидываться и вспомни, кто я на самом деле. Тогда надобности в моем участии не будет вовсе. Я — Рейна, Седжал, Рейна! Дочь нищего крестьянина, рабыня без фамилии, пушечное мясо мертвой армии! Отпусти меня хотя бы сейчас, будь милостив, останься благодарен!

Седжал молчал. Он лишь сцепил кисти рук и понуро свесил голову вниз, как провинившийся ученик, тем самым просто выказывая свое уважение моему гневу. Еще некоторое время он не нарушал тишины, желая убедиться, что я закончила свой выпад.

— Была б ты Рейной, как было бы всем нам просто… — выдохнул он, не упрекая — сожалея. — Однако я больше никогда не смогу назвать тебя Рейной, моя королева, ибо не знаю, что делать с преданностью, которую испытываю к Элейн. Ты мое проклятье, ты — мое спасение, Владычица мира людей.

— Устала я слушать о том, что я чье-то проклятье! Ненавижу я слушать, что я чье-то спасенье!!! Когда можно будет говорить мне?! Когда хоть кто-то из вас спросит, чего хочу я?! Вы кидаете меня то в огонь, то в полымя, только б удовлетворить свои интересы, но никто не удосужился познать, чему предано мое сердце!

— Элейн, неужели?.. — выдохнул Монах свои страхи и безнадежность. — Ты и король…

— Неужели?! Что это вообще значит — неужели?! — закричала я, заставив его заткнуться на полуслове. — Ты думаешь, что рядом с таким мужчиной, я бы не сломалась?! Что такой, как он, не сможет пробудить во мне чувства? Я каменная, по-твоему, рядом с этим великим мужчиной думать о ромашках?

— Нет, моя дорогая Рейна… — словно съел что-то горькое, произнес Седжал, — просто я надеялся, что судьба хотя бы тут пожалеет тебя и не позволит испытать еще и роковую любовь.

— Мой муж все это время взращивал во мне ненависть… Он умер, не спросив, удалось ли ему задуманное. Он ушел, но так и не узнал, что его план полностью провалился, — откусила от той горечи, которую пережевывал Монах, и я.

— Твой муж хранил много тайн, хотя каждую из них он позволял постепенно раскрывать. И только любовь к тебе была той, которую он оберегал ревностнее всего, оберегал до самого конца…

— Знаешь, Монах, — признавая свое бессилие, свою слабость, которую искусно прятала за суровым властным видом все эти годы, начала я, — прежде меня ничто не могло сломить, и ты тому свидетель. С момента рождения жизнь ни единого раза не считалась с моими слабостями, требуя преодолевать трудности, будто дала мне для этого какое-то достойное оружие. Голод и абсолютная нищета в детстве, лишения воинской службы и выживание в собачьих условиях в молодости, а потом и вовсе — чужая судьба, в которой дерьма оказалось куда больше, чем в моей собственной… Но теперь, Седжал, чего бы она от меня не ждала или даже требовала, я не готова продолжать без ее содействия. Моя вера в нее умерла давным-давно, а после пришел какой-то глупый энтузиазм, как еще один от меня ей шанс проявить благосклонность, но я снова единственная, кто остался в дураках. Я устала просить скромную милостыню у судьбы, когда б давно уже заслужила от нее царские почести.

— У меня для тебя нет ни одного возражения, моя королева, — выдохнул Монах. — Все, что ты говоришь, верно; все, чего ты просишь, неоправданно мало. Но мне не дает покоя все то, что я вижу, все то, что творится вокруг. Такое ощущение, что помимо лишений, нас еще и обманули… Мне отчего-то кажется, будто к худшему мы только подошли…

— Мы не подошли, Седжал, мы в это вступили, вляпались, — брезгливо бросила я, желая никогда больше не прикасаться. — Вот только расхлебывать чужое лично у меня нет намерения.

Монах снова выдержал паузу, будто наши с ним мнения и интересы вновь разошлись. Его уважение к моим словам существовало лишь как некая обязательная часть дипломатии для демонстрации дружелюбия, нет, даже не дружелюбия — отсутствия враждебности, но на деле его мысли твердо намеревались противостоять чужому повествованию. И в следующий миг Седжал подтвердил мою теорию.

— Элейн, ты лучше всех знаешь, как я ненавижу Хейнина, но даже так я призываю тебя, я умоляю тебя выслушать то, что он хочет сказать.

Кто же виноват, что в нем осталась еще какая-то доля глупого самопожертвования? Едва ли я могла укорять того, кто в прошлом стерпел столько невежества от меня.

— Монах, какой мне прок от его речей, когда б единственное, что мне нужно, он дать не в силах, — не теплея ни на градус, безразлично ответила я.

— Как же мне добиться твоего снисхождения, когда б никому не под силу дать то, что ты хочешь?..

— Никак. Монах, наши игры кончились.

— Но жизни — нет…

— Однажды закончатся и они. Нам всего-то и нужно подождать, Седжал. Давай просто заберем Дхе-Фортис и Яна, а потом все вместе вернемся в Вейон.

— Больше многих я был бы рад поступить так, как ты говоришь. Моя душа поет, когда я слышу о безмятежном этапе своей жизни, особенно перед смертью. Какими бы благородными лозунгами я ни кичился, какой бы доблестью себя ни благословлял на воинские завоевания, в глубине души я больше всего на свете хотел бы сдохнуть в тепле и покое. Чтоб по мне службу отслужили и слезу скорби проронили над моим дубовым гробом, а не в чистом поле от когтей нечисти. Вот только сдается мне, что потому душа и поет, что эти мысли могут быть лишь недостижимой мечтой.

— А кто помешает нам в осуществлении этой мелкой мечты?

— Кто? Пожалуй, помешать-то как раз некому. Но если ты спросишь, что нам помешает, то я непременно дам ответ. Наша судьба. Наша чертова скотская судьба.

— Наплюй на нее. Если делать вид, что мы ее не замечаем, она лишь с сожалением будет наблюдать, как, не доставшись ей, мы преданно каждый в свой час уходим рука об руку со смертью.

— У твоего красноречия появился новый слог, долгой пыткой тянущий жилы, когда бы раньше ты предпочитала только быстро рубить. Мне нравилось умирать от твоей руки безболезненно, это давало надежду на бесславную кончину.

— Каков учитель, таков и ученик, Седжал. Не вини меня в том, что я послушно усвоила каждый заданный тобой урок, — обернулась на него я. — Лучше отдохни с дороги, вдруг так станется, что уже завтра нам предстоит долгий обратный путь...

* * *