Глава 23

Я стояла перед огромным зеркалом в покоях Кхаана, отсчитывая последние часы в роли королевы Аграахона. Но чувства в моей душе не имели ничего общего с ощущением правильного выбора. Мне не стало легче от принятого решения, решения, которое было основательно и степенно взвешено.

Что я делаю? Я убегаю? Поджавши хвост, я впервые в своей жизни выбираю то, что легче? Ох, Элейн, это в самом деле прогресс! Браво! Ты наконец-то начала думать о себе, вот только снова не угодила чертовому благородству, пронизывающему тебя точно тряпичную куклу грубой вощеной нитью.

Отчего же теперь все внутри меня противилось поступку, который был принят именно мной и на основании моих личных желаний? Никто ведь не влиял на это решение, никто не препятствовал этому решению! Как же сильно за эти годы я деформировалась морально, что не могу просто взять и послать все в тартарары, оставив чужие цели позади собственных…

Под воздействием этого смятения у меня все внутри разрывалось. Я едва не начала кидаться из угла в угол от противоречий, путающих мою и без того сейчас потерянную душу; противоречий, силы которых были между собой равны. Я не могла отступиться, но и мысли о новых геройствах в угоду проклятой судьбе вызывало отвращение, тошноту, ненависть к собственной бесхребетности. Я умоляла высшие силы предопределить уже мой выбор, чтобы только не оставаться в этом разжижающем состоянии еще хоть одно мгновение, мгновение за мгновением… Невозможность выбора при наличии вариантов казалась мне сущей каторгой, а решение все не приходило.

Зубы сводило от напряжения, от сильного сжатия. Я чувствовала, как уходят остатки разума под гнетом безысходности. Так мне сейчас было противно мое существование, мой облик, что я, не задумываясь, какой урон принесет это действие, я схватила первое, что попалось под руку и с затмившей рассудок одури бросила в зеркало перед собой.

Стекло разлетелось на маленькие подлые осколки. Вытесняемые силой удара, они обратились ко мне, ах нет, скорее против меня. Лицо поразило будто укусами разъяренных диких пчел. Острые частицы моего собственного жалкого отражения попали в широко раскрытые глаза. Глаза, до смерти уставшие от однообразия лежащего перед ними мира, желавшие видеть каждое кровавое ранение разбившейся вдребезги жизни и выразить благодарность за ее последнюю для меня милость.

Было пронизывающе, необратимо, мертвецки больно, но в сравнении с гноящимися кровавыми порезами моей души то были всего лишь царапины, которые едва заглушали внутреннюю боль. Я улыбнулась чувству безмятежности внутри себя, впервые вздыхая без груза на сердце, впервые узнавая истинный смысл слов о выбивании клина клином. Так мне казалось первое время, пока я не поняла, что дело вовсе не в том, что новая боль могла заглушить уже имеющуюся.

В самый последний момент я, должно быть, все же струсила и закрыла глаза. Мгновением коснувшееся меня физическое страдание будто погасло едва вспыхнувшей искрой, когда слилось с мукой душевной. Теперь я не испытывала ничего. Я мертва? Нет… Не так быстро, не так легко… Что угодно, но, к сожалению, не мертва. Внутри стало проясняться, как после порыва ветра, рассеявшего плотную завесу тумана, и я постепенно смогла ориентироваться в своих ощущениях.

Боль осталась где-то позади, в мутных воспоминаниях, что забрал с собой тот порыв. Вдруг почему-то стало так тихо и спокойно, словно от ласковых любящих рук… Разве посреди этого безнадежного, вязкого, ядовитого горя может ощущаться что-то подобное? Проще признать окончательный триумф деменции над слабым от страхов и сомнений рассудком, чем то, что во всей этой мерзости со мной могло произойти что-то хорошее.

Ведомые каким-то бессознательным импульсом, мои руки потянулись к лицу. Вздрогнув от ожидания неизвестного, я коснулась деревянными пальцами своих выцарапанных до дна глаз и не нашла ни единого повреждения. Рефлекс был сильнее страха, когда, задохнувшись вставшим поперек горла воздухом, я разомкнула веки. Если бы не разбитое под ногами стекло, я точно решила бы, что время обернулось вспять, когда остатки испещренного паутиной трещин зеркала показали мне множество моих отражений, где ни на одном из них у меня не было никаких повреждений.

Мгновенный импульс подкинул новую догадку. Не теряя времени, я разорвала ворот платья и оголила плечо. Сара оставила на нем глубокий порез всего лишь несколько дней назад, но я о нем даже не вспомнила, потому что считала, что боль физическая моим телом воспринимается теперь иначе из-за анестезии, которой напитывает меня нестерпимая душевная. Могла ли я подумать, что этой раны от боевого клинка просто больше нет?..

Это была магия. Это точно была магия Кхаана… Но как? Что-то в этой комнате еще хранило его память и частицу колдовского могущества? Могло ли подобное быть, если отовсюду и повсеместно она ушла вслед за своим хозяином? Я продолжала смотреть на себя, на открытые участки кожи, которая оставалась идеально гладкой, без каких-либо следов от нанесенных увечий. Мой взгляд бродил по лицу и рукам, так и одеревеневшим в прикосновении к нему, и вот тогда-то я поняла…

Магия была не в комнате, не в предмете или просто запечатлена пространством. Энергия Кхаана все это время была при мне. В кольце, которое мой супруг надел на мой палец в тот самый день, когда чуть не убил в гнилом подземелье, корчась в агонии вживления предпоследнего осколка. Если магия жива, то и Кхаан, где бы он сейчас ни находился, тоже?..

Эта мысль напрочь лишала рассудка, когда в безымянном омуте скорби я отчаянно цеплялась за протянутую надеждой руку. В тот самый миг, когда мне казалось, что я совершаю последний вдох перед вечностью во мраке, появляется луч света, способный вмиг обратить меня против силы любого толка, против врага любого могущества. Я ощутила, как в моем опустошенном, выжженом внутреннем мире, вытягиваясь к солнцу подобно могучему дереву, с каждой секундой крепнет дух, с которым я уже успела навсегда проститься.

Мне не требовалось много времени, чтобы поверить в то, что Кхаан жив, мне пришлось долго осознавать шаткость этого положения. Как бы я ни радовалась, силой пришлось заставить себя смириться с тем фактом, что в любой момент все может стать еще хуже, чем было. Я должна была понять, что, вставая на путь борьбы в попытке вернуть Кхаана, не имела, по сути, ни одного шанса на положительный исход.

На сей раз мне следовало четко уяснить, что снова могу потерять все, и только это трезвое осознание способно стать моим единственным преимуществом на выбранном гибельном пути. Если я хочу попытаться, то не могу действовать вполсилы, но, выложившись на полную, не стану сожалеть, когда б решится, что все было зря…

Мысленно я дала себе клятву поставить все на кон спасения этого мира в обмен на жизнь моего мужа. Победа окупит любые жертвы с моей стороны, поражение — не заберет ничего, потому что у меня больше уже и забирать нечего. Если Кхаан умрет, я уйду вслед за ним в тот же миг. А пока судьба вольна пользоваться мной в угоду своим маниакальным повадкам.

Кхаан, живи! Я клянусь, что вынесу все и приду к тебе, мой порочный любимый супруг. В жизни или смерти. Я приду, я приду...

* * *

Рисхеэль, как и всегда, была молчалива и со всем почтением предана своему благородному одиночеству. Утопающая в снегах, переметаемая северными ветрами, столица необъятного Аграахона молчала и о своем горе. Лишившись владыки, она, казалось, и сама апатично испускала последний дух. Все здесь и ныне напоминало о тяжкой участи обитателя этого замка, его обреченной на отчуждение души. Посреди богатейшего государства, где жизнь била ключом в благополучии и достатке, стояла пустая внутренняя столица Рисхеэль, будто бы вовсе незаслуженно присутствуя на чужом празднике. И, вероятно, все обитатели ее замка были ей под стать.

Мое состояние всегда идеально сочеталось с тоскливым безвременьем этого места. Казалось, каждый коридор необъятного дворца Короля Аграахона звучал тем же гулким разочарованием, что нараспев стенало панихидой в моей душе уже настолько давно, словно бы тянулось и вовсе откуда-то из прошлых жизней. С первого дня моего появления в Рисхеэли в унисон мы с ней нехотя вдыхали сырой, пасмурный, щемящий воздух и всякий раз, будто в предсмертный час, делали тяжкие выдохи. Это было безмолвное сосуществование, это было даже что-то очень похожее на дружбу двух тихих душевно больных, присутствие в забвенном сознании друг друга которых не тяготило — утешало. Но лишь до тех пор, пока я не предала наш с ней негласный союз.

Рисхеэль, как и я, отныне оставалась бездыханной нежитью, сменив благородные печали на уродливую скорбь. И мы больше не были частью одного безумия, мы теперь болели каждая своим, хотя и с абсолютно схожими симптомами. Рисхеэль больше не реагировала на меня, не доверяла мне своих сожалений, окончательно погрузившись в бесформенное, холодное, как могильная плита, забытье.

А я… Да что я? За время своего многодневного траура я исчерпала себя полностью и безусловно. Иссушаемое скорбью, тоской, осуждением мое сердце было постепенно обескровлено, отчего вскоре за этим и мое тело лишилось живительной силы. Физически я едва справлялась с расстояниями в несколько десятков шагов и не была способна держать в руке ничего тяжелее свитка бумаги. Мое траурное платье повисло на мне черным бесформенным саваном, в котором я и намеревалась отправиться в могилу. Сущее убожество.

Казалось, даже в моей тени было больше жизни, чем во мне самой. Меня всегда бил озноб, а руки и вовсе потеряли чувствительность из-за отсутствия внутри даже искорки тепла. Эти симптомы напомнили мне о дне в подземелье, когда Шеограт призвал мою душу в царство Тьмы, завладев ее частицей. Вот и теперь моя душа, мое внутреннее пламя покинуло меня, и больше ничего не осталось. Ха-а-а… если бы существовала единица измерения пустоты, то ее непременно следовало бы назвать моим именем.

Так все и было, но лишь до тех пор, пока не явила мне себя магия Кхаана. Если сломить меня и сделать живым призраком, мечтающим о скорейшей смерти, было чьим-то маниакальным планом, то следовало исполнять его с большей прилежностью, особенно когда я всецело разделяла этот замысел. А теперь у меня свои планы, теперь с пустотой меня больше ничего не связывает: ни имя, ни участь.

Вот наконец-то мой разум и чист, чтобы понять простую истину, данную мне с самого рождения: нет у меня врагов — враг у меня есть лишь один, и это моя судьба. Спустя столько лет мы встретились лицом к лицу, и, хвала справедливости, ей больше не за чьей спиной спрятаться от меня. Все ее тайны разгаданы, все мои карты биты — разве не прекрасный повод для нашего первого честного последнего сражения?

Я сидела на троне моего великого супруга ледяным изваянием, без единого помысла полноправно этим троном владеть. Очередная бессонная ночь отличалась от всех своих предшественниц хотя бы тем, что не пила мою кровь, жадно вцепившись в горло: до отвратительно позорных гематом, растекшихся лиловыми сетками, до омерзительного бульканья и клокотания, доносящихся из глубоких прокусов. Холодная выдержка и взвешенное, окрепшее желание сшибиться на копьях с судьбой в последний раз, где ставкой с обеих сторон будет абсолютное и непреложное все. Каждая из нас, после той яростной схватки, безропотно отдаст победительнице себя. Когда завершающий удар попадет точно в цель, одна из нас неминуемо примет поражение, склонившись перед сильнейшей до земли.

Вокруг меня собрались самые преданные мне люди, самые верные мои союзники и, пожалуй, самые отчаянные мои друзья. Все Дхе-Фортис, отправленные мной в провинции, успели вернуться назад, пока я сама познавала границы вдовьего горя. Монах, узнав обо всем, мчался ко мне так быстро, будто сами дьяволы хлестали плетьми его загнанную еще в начале пути кобылу. И, наконец, мой молчаливый на осуждения, но красноречивый в своей безусловной верности генерал Ян, как и всегда, находился совсем близко. В любую секунду он был готов облегчить каждое мое действие, движение, что с ослабшим до предела телом в одиночку давались мне слишком тяжело.

Не обращая внимания на цепенящий конечности холод, на ставшее обыденностью головокружение, я смотрела перед собой, туда, где вот-вот должен был появиться человек, покорно исполняющий приказы моей судьбы. Сейчас мне предстояли очень важные переговоры, в которых проиграть я не могла ни при каких обстоятельствах. Ах… у меня было столько времени на отчаяние, и потому у меня теперь нет ни секунды на сомнения…

Когда Хейнин вошел в тронный зал, Монаха аж затрясло. Его скулы ходили под сумасшедшим сжатием челюстей, а из закрытого рта донесся вполне отчетливый бесконтрольный скрежет. Знаю, что Седжалу сейчас стоило титанических усилий, чтобы не пустить в ход весь свой праведный гнев, которому он со всей благоговейностью приносил клятву верности с того самого дня, как умерла Нантара. Ненависть — очень страшное чувство, ненависть, жившая в человеке десятилетиями, одной аурой способна покалечить.

Хейнин, которому наконец дали слово, дали преподнести это слово медленно и уверенно, смакуя каждый нерв нашего самообладания, по которому он шел своей кривой, рубленой походкой. Его не интересовали причины моей кардинальной перемены — Хейнину не было дела до чувств, в его приоритеты входили совершенно другие вещи и другие понятия, а потому он с самым искренним безразличием выдал эту оду цинизму:

— Все, кто должен был умереть — мертвы, все, кто должен был выжить — живы. Подними голову, королева, и выйди на защиту того, что давала клятву защищать. Над миром людей нависла угроза, которую столько лет сдерживал твой супруг, но ее наступление остановить был не в силах.

— Великий Король мира людей остановить не мог, а я смогу? — вела диалог я в той же плоскости, что задал Хейнин, желая прояснить все цели этого загадочного слуги Кхаана через его размышления вслух.

— У каждого своя роль, королева Элейн. И своя очередность, — его слова несли слишком пренебрежительный посыл для той строго уважительной интонации, в которую он их облек.

— Только сейчас я вдруг поняла, что ты всегда вел себя вот так. Ты был одержим спасением этого чертового мира, но оставался абсолютно холоден к тем, кто этот мир спасает… Хейнин, это ты, именно ты, своей лживо-заботливой преданностью взрастил Кхаана как самое могущественное оружие, это ты воспитал в нем бесчувственного зверя. Сейчас ты напутствуешь меня перед битвой, которая нужна тебе, но соберет богатый урожай из наших душ. Так же, как ты не поскупился жизнью Нантары и ее нерожденного малыша, убивая, чтобы сохранить тайну ключевого из пророчеств.

Я нарочно вскрыла больное нутро Седжала. Я нарочно хотела сделать ему больно. Между нами, участниками этого проклятья, может быть ненависть, но не может быть недосказанного. Если ненавидеть, то открыто, чтобы в нужный час, в час принятия решения убить или пощадить тебе не пришлось судить за вынутый из-за пазухи камень. Сегодня мы все проясним, иначе нам никогда не сдвинуться с этого места, а тянуть время для меня теперь хуже смерти.

— Ваше обвинение ошибочно в случае с четвертой пророчицей, моя королева. Я не причастен к смерти Нантары.

— Если не ты, то кто? — скривившись сомнением, произнесла я, потому что внутри у меня возникло явное противоречие. Хейнин был слишком самодостаточен, чтобы лгать, при этом я не видела причин верить ему, потому что убивать Нантару больше было некому.

— Мне не дано этого знать. Я не всесилен, — просто развел руками преданный слуга моего мужа. Снова он не парировал, а просто повторял о своей непричастности.

— Каким образом ты оказался рядом с Нантарой, когда она умирала? Я видел своими глазами! Думаешь, я поверю, что это случайность? — утробно прорычал Монах, сдерживая до тряски беснующуюся в его теле ненависть. — На твоих руках была ее кровь!

Взгляд Седжала стихийно воспламенился, предупреждая врага об опасности, но под воздействием сильной воли и безграничной человеческой мудрости, которые Монах приобрел за свою нелегкую отшельническую жизнь, яростный огонь ненависти был почти сразу потушен тихими, целительными потоками смирения. Седжал снова стал привычным собой — смертельно уставшим от своей судьбы человеком. Он так хотел бы за все страдания взыскать с Хейнина, иметь хотя бы шанс поквитаться с ним за прошлое, но вновь в угоду этой проклятой стези, стези проводника пророчеств, должен был скрыть свои раны, гниющие в гангренах ненависти бесконечно много лет. Выталкивая каждое слово, будто сгустки крови из изрезанного болью нутра, Седжал произнес:

— Церемониальный клинок, он был в твоих руках.

Хейнин остался безучастен к любой проявленной Монахом эмоции. Он не показывал безразличие, он лишь вновь остался отстраненным. Похоже, его сухое, чуждое ко всему человеческому сердце было рождено только для того, чтобы качать кровь по организму.

— Четвертая провидица умерла бы все равно. Даже если бы я успел прибыть вовремя, то не смог бы остановить ее гибель.

— Кто это был? — настороженно спросила я, силясь не упустить подсознательно что-то очень важное.

— Я не видел его лица, но по его ауре понял, что он крайне силен. Даже владыка Кхаан не совладал бы с ним, по крайней мере, не в том своем пока весьма ограниченном могуществе.

— Это темный маг? — обратила свой вопрос ко всем нам Арин.

— Да. Это был один из слуг Тьмы. У меня нет приемов против такой ощутимой магии. Я не мог противостоять, — снова в повествовательной манере доложил Хейнин.

— А что насчет Кхаана, он знал убийцу?

— Уверен, что владыка знал, — все так же честно отвечал Хейнин, без единого презрительного вздоха сделавшись покладистым слугой ради одного лишь момента — когда сам сможет обратиться в задающего вопросы. — Но он не называл имени, не говорил со мной об этом маге. Король Аграахона был очень мудрым человеком, не раз доказав, что из всех потомков Угвура он единственный заслуживал быть равным предку.

— Кхаан не доверял даже тебе, тому, чья преданность была стократно сильнее собачьей, — высказала вслух свое наблюдение я. — За всю свою жизнь мой супруг не встретил никого, кому мог довериться. Его считали Высшим Злом только потому, что он просто был самым одиноким человеком в этом мире…

— У владыки не было другого выхода. Он с самого начала знал, что в этом его предназначение, и был бесконечно смел принять судьбу и ею последовать, — со всем уважением, но настолько же монотонно озвучил Хейнин. — До смерти четвертой провидицы случилась ведь еще одна.

— Неужели Рубен?.. — открыл рот побледневший вмиг Седжал.

— Мне неведомо, как, но Король Кхаан узнал, что хранителям пророчеств грозит опасность. И вскоре произошла гибель пятого провидца, однако владыка еще до этого предугадал, что некто попытается не просто завладеть тайными знаниями, но при этом намерен стать единственным, кто имеет полную картину пророчеств. Он задался целью отыскать все части цепи как можно скорее. Затея убийцы не удалась не только потому, что Король Аграахона преуспел раньше, была другая причина…

— Кхаан стал сильнее, — поняла, к чему ведет Хейнин, я.

— Верно, Ваше Величество.

— Но он не убил мага, — дополнил цепочку выводов генерал Ян, впервые вступив в разговор.

— Точно. В противном случае, мы бы сейчас тут не сидели...

— Владыке удалось сохранить жизни оставшимся провидцам, когда он благодаря осколкам черного сердца превзошел в силе своего противника. Этот маг больше не мог подобраться к тем, кто имел защиту Короля мира людей.

— Вот только до самих пророчеств он все же добрался, — выдохнула Верна, стоявшая позади меня без движений, словно несла боевое дежурство около священного символа людской веры.

Монах в машинальном действии поднялся со скамьи и нагруженный тяжкими мыслями принялся расхаживать вдоль подножия трона.

— Итого, вопросов стало еще больше, а тот, кто способен на них ответить давно за порогом этого мира.

— На самом деле вопросы меня сейчас меньше всего интересуют, — теперь уже поднялась я. Спустившись со своего возвышения, я обошла вокруг изломанно опирающегося на свою трость Хейнина. — Сейчас мне важно понимать, нужно ли на все это вообще искать ответы.

— Кажется, заговорив открыто, мы наконец имеем шанс прийти к согласию, — тон Хейнина по-прежнему звучал отстраненно, но теперь в нем ощущалась доселе тщательно скрываемая властность. Так обычно говорят те, кому есть чем сделать ставку, в чьих руках лежит нечто безусловно ценное для другой стороны.

— Это целиком и полностью зависит лишь от твоего искреннего желания прийти к согласию, — усмехнулась я, в душе похвалив Хейнина за шаг навстречу прямому диалогу между нами.

Стук моих каблуков в смолкшем необъятном пространстве тронного зала резко оборвался. Мой взгляд уперся в глаза слуги с решимостью владыки, а кривая улыбка явственно, без намека на двусмысленность анонсировала будущие мои безрассудства. В следующий миг я выставила ладонь вперед и без жалости полоснула себя острием клинка. Из смертельно ровной раны хлынула кровь, напитывая багровым оттенком рукав моего траурного платья. Не успели струи крови промочить одежду, как у пореза на моей руке уже зарубцевались края.

— Примечательное зрелище, не так ли? — направила безумный взгляд на Хейнина я и улыбнулась тем чертям, что бесновались в моей необратимо травмированной душе.

Удивление затронуло лица всех присутствующих, но лишь Хейнин остался в прежней мимике. Выходит, мои догадки подтвердились — он знал.

— Что это такое, Элейн?! — прохрипел Монах.

Я подняла брови, усмехаясь над Хейнином, гордо застывшим передо мной в ожидании моих невыполнимых условий, а затем повернулась к Седжалу с ответом:

— Это, дорогой мой Седжал, магия.

— А я думал, фокусы ярмарочного шута в погожий день! — рявкнул недовольно он, требуя объяснения.

— Магия моего супруга, Седжал, — произнесла я, наблюдая за реакцией Хейнина. — Которая должна была умереть вместе со своим хозяином…

— Король Кхаан не мертв?.. — хором озвучили Дхе-Фортис.

— Нет. Во всяком случае, его духовная форма.

Монах махнул рукой, призывая вернуть ему мое внимание.

— Элейн, это правда?

— Его не вернуть в этот мир, — не позволив мне и слово вставить, отрезал Хейнин, как будто думал, что он тот, кто тут что-то решает.

— В таком случае, я отправлю этот мир туда, где Кхаан.

— Королева Элейн — та, кто должен защищать его, а не разрушать, — тон слуги все больше делался авторитарным.

— А ты мне ничего хорошего не сделал, чтобы выдвигать требования по долгам. Я ничем тебе не обязана, так что схватись покрепче за свой костыль и попробуй заставить меня служить тебе. Или ты, по обыкновению, насобираешь еще десяток пророчеств и разбросаешь эти загадки по всему миру, чтобы мы еще четверть века потратили на игры с тобой Хейнин? Так я тебе приготовила одно слово на это: мечтай.

— Ваше Величество думает, будто моей целью только и является, что обрекать смертных на мучения?

— Мне плевать на твои цели, Хейнин, пока по значимости ты не поставишь их после моих, — продолжала открытый и острый диалог я.

— Ваши цели слишком эгоистичны для того, чтобы ставить их выше.

— А твои лишены мотивации. И знаешь почему? Да вот как раз потому, что в них нет ничего, способного удовлетворить мою эгоистичность. Если ты такой весь из себя благородный спаситель мира, так ты не влачись за моим черным эго и защищай свой мир сам! А ко мне он ни разу, никогда не был ни благосклонен, ни справедлив, чтобы то, что от меня осталось я готова была смиренно положить на алтарь его существования!

— Элейн, кто он такой? — Монах с нетерпением в голосе прервал наши упрямые обвинения в адрес друг друга.

— А ты у него и спроси, Седжал, — фыркнула я, чувствуя все больше презрения к тому, кто цинично тянет мое и без того ограниченное время. — Пускай господин Хейнин хоть раз будет честен с теми, кого без зазрения совести бросает в жернова смерти ради якобы благородных целей!

— Кто в итоге чей слуга, ежели мы все это время ошибались? — задал новый вопрос Монах. По его суровому лицу можно было сразу определить, что он готов обрушить этот мир вместе со мной.

— Я тот, кто призван Балансом следить за строгим исполнением предписанного им.

— А если конкретнее?

— А если конкретнее, то Хейнин — обратная сторона медали под названием Угвур. Отколовшаяся частица его отражения, в которой, как во всем обратном, заложено зерно противоборства. Есть действие, и на всякое действие имеется свое противодействие. Чтобы уравновесить силы, не дать Угвуру безграничную власть, Баланс породил Хейнина. Кривого, убогого, изломанного сущностью Бога Тьмы. С тех пор он призван восстановить границы Равновесия, так что Хейнин не фанатик мира во всем мире, он создание, наделенное высшей волей и ее машинально исполняющее.

И вот тут, после моих рассуждений, которые я уверенно раскладывала перед собеседниками абсолютно наугад, на лице Хейнина наконец-то проявились эмоции. Его голова склонилась в легком почтительном кивке, когда он произнес:

— Королева Элейн поистине удивительная женщина, от которой не скроется ничего.

— В Эригиле ты сказал мне, что однажды я узнаю все, но отказался быть тем, кто расскажет.

— И вы действительно узнали все сами, как я тогда и предрек.

— А похоже, что у меня был выбор? Разве ж со мной кто-то делился знаниями — нет, только тайнами. Скармливали одну за другой и ждали послушания от цепной собаки. Когда же у собаки не осталось хозяев, ей пришлось самой позаботиться о себе. Эта собака отрастила клыки и стала своенравной, так что теперь ты, Хейнин, никуда не денешься от меня, пока я не удостоверюсь в том, что все тайны перестали для меня таковыми быть.

— Какие тайны мне полагается открыть?

— Первая из них — как попасть за границу мира Тьмы?

— Такой способ есть, — сухо прозвучал Хейнин.

— Ты замолчал, потому что ляпнул, не подумав, или ждешь, что я стану тянуть из тебя слова, Хейнин? Какой бы ни была причина, оставь ее при себе. Кхаану изначально никто не предоставил иной судьбы, поэтому ты успешно довел его до гибели, я же — не героиня твоих гребаных пророчеств, а их главное зло, так что запросто могу послать тебя ко всем чертям! — показывая ему все свое омерзение, сплюнула я.

— Вы ошибаетесь, — категорично, без церемоний отвечал мне при почти раболепном отношении Хейнин. — Как Королева мира людей может быть злом? Ваше Величество призваны стать оплотом защиты для всех тех, кого ваш супруг собрал под флагом Аграахона.

— Оставь уже свои сладкие речи. Мы тут все знаем, что во мне нет ни капли королевской крови. Стань мне уже равным собеседником, а не прячущим камень за спиной слугой.

Хейнин выдохнул последний оставшийся в его легких глоток лести, и уже в следующую секунду поднял на меня совершенно другой взгляд. Глаза заскучавшего среди дураков повелителя судеб, глаза, в которых будто бы никогда и не было почтения ни к кому, ни к чему. Его аура изменилась и даже обрела какой-то зловещий силуэт позади своего хозяина. Этот инвалид с перебитым и распаханным на шрамы телом казался сущим воплощением бессмертия. Выпрямившись во весь свой не физический рост, он наконец-то заговорил честнее:

— Что у тебя за условия?

Я не собиралась тратить время на похвалы его искренности и желанию идти на компромиссы, мне было важно только одно — добраться до Кхаана, пока он еще жив. Мои слова были произнесены без лирических отступлений.

— Ты поможешь мне попасть в Подземное царство. Если нет, я без зазрения совести похороню мир, который ты так заботливо лелеешь.

— Так у тебя не условия, а угрозы, — склонил голову на бок бывший слуга, все с тем же любопытством вглядываясь прямиком в мою душу. — Ты торгуешься со мной, королева Элейн?

— Пфф… — закатила глаза я, будто он слишком наивен в своих заблуждениях на мой счет. — Нет, Хейнин, я учу тебя быть благодарным.

— Я — страж Баланса, существо вне времени, вне обстоятельств. Чувства для меня пустой звук, а это значит, что твой урок может быть потраченным впустую временем.

— Снова заговорил с простолюдинкой возвышенными речами? Мне казалось, минуту назад мы начали понимать друг друга, Хейнин. Давай же, выбирай! Или это так трудно? Уверена, раньше ты всегда получал желаемое, но нельзя постоянно брать взаймы и не оставаться при этом должником, — заявила я, не намереваясь уступать.

Я слышала, как Монах довольно хмыкнул, когда я выставила Хейнину ультиматум. Сами виноваты, что не дали мне просто сгнить на том полу в церемониальном зале. Хромой не показывал эмоций, но то, что он говорил, было противно слушать:

— …Он останется в мире Тьмы, как противодействующая сила. Только так Равновесие будет завершено. Границы мертвых и живых вновь останутся непоколебимы, когда создание той крови и плоти вернется в свой мир. Угвур пошатнул Баланс, когда миновал барьер мира живых, все порожденное во Тьме приговорено там и остаться. Тебе не спасти владыку.

Я осталась нема, не имея интереса снова покоряться написанной Хейнином судьбе. Тогда в разговор вступил Монах.

— Если ты уверен, что найдешь для своих замыслов кого-то получше, то вперед. Не будем мешать, — бросил он через плечо. Седжал тоже не тот, с кем можно в такое играть. Развернувшись на месте, он без блефа и драматизма пошел прочь. Под аккомпанемент своих звучных шагов Монах командным голосом провозгласил: — Арин, собери всех, мы отбываем в Вейон!

— Не торопись так, господин Седжал, — авторитарно заявил Хейнин, от такой подачи меня пробрал холод, чего я не рассчитывала испытать в своем нынешнем состоянии.

Монах обернулся исключительно ради того, чтобы показать ему свое отношение. Седжалу всегда было плевать, раб перед ним или Бог, если что-то должно быть сказано, то непременно будет. Презрительным взглядом исподлобья он одарил наглеца, однако голос Монаха оставался поучительно строгим:

— Ты слишком много должен Элейн. Она права, пора возвращать долги.

Хейнин не стал отвечать на этот выпад, но к настоящему моменту он наконец-то четко уяснил нашу позицию. Этого было достаточно.

— Я пропущу тебя в мир мертвых, но только тогда, когда ты завершишь начатое владыкой Кхааном. А до тех пор тебе следует обдумать свое желание еще раз, потому что лишь напрасно сложишь голову в бесконечных коридорах Тьмы.

— Учти, ты мне обещал, — тоном, способным наслать проклятие, озвучила я свою угрозу.

— Ты опаснее своего мужа, намного опаснее, — ответил на угрозу внезапным наблюдением Хейнин.

Я вновь взглянула на него, пытаясь отыскать в себе хоть каплю уважения к его какому-то там особенному статусу, но тщетно. Как по мне, так он для меня навсегда останется лишь жалким трюкачом. Вслед за этим выводом, я бросила ему под ноги сгусток слов, смешанный со слюной:

— А теперь давай посмотрим, смогу ли я отплатить тебе ответным комплиментом. Если бы мой муж получил хоть каплю любви к той бездонной чаше своего одиночества, из которой ты его поил до самой смерти, он перевернул бы все миры, спас всех их обитателей, а после стал бы для них справедливым и милостивым владыкой. Я не гожусь быть даже его тенью, но непременно сделаю все, чтобы вернуть его к жизни!

Бросив последний взгляд на неподвижного Хейнина, я пошла за Седжалом и Дхе-Фортис. С этого момента перед нами разверзалась бездна, до краев заполненная нашей же кровью.

Но мы обязаны перехитрить смерть.

* * *