Глава 24

Судьба встретила меня с распростертыми объятиями и мерзкой слащавой улыбочкой, такой, какую обычно невозможно сдержать от восхищения чужой глупостью. Как ей еще было реагировать на мое новое покорное жертвоприношение, которым я добровольно вписывала свое имя в гранитную плиту бесславно павших дураков? Похоже, она не добивает меня только по одной причине — после моей смерти кто же будет ее веселить? Найдется ли еще тот, кто станет с исправной преданностью бросаться в жертвенный котел, где шансы выжить, если не равны нулю, то с каждым разом все ближе и ближе к этой трагической отметке?..

Одна за другой, словно проклятье, стали приходить новости из разных частей Аграахона о том, что повсеместно и стихийно распространяются очаги темной магии. По рассказам очевидцев, с появлением слуг Тьмы в земле возникают разломы, и оттуда, расползаясь по поверхности, стелется гниль проклятья. Так, без защиты Кхаана, в мир людей пыталась проникнуть вся возможная шваль подземного царства.

Сперва это были редкие отдельные сигналы из разбросанных друг от друга частей континента, но все распространение напасти было сродни лесным пожарам. Черный огонь проклятья подземного мира перекидывался из одного населенного пункта к другому, под радостно-истеричный смех вовлекая беззащитные души людей в игры Темных Богов.

— Завеса между мирами не была восстановлена...

Хрипота Хейнина звучала в этот мрачный час как новое зловещее пророчество. Предчувствуя очередную подлость от судьбы, я перебила прогулочный тон повествования Стража Равновесия:

— И что это значит?!

— …она теперь будет только все больше тлеть, обращаясь в пепел под ступнями наступающей Тьмы, — не обращая внимания на мой призыв к объяснениям, все так же спокойно договорил Хейнин.

— Это может значить только одно, Элейн, — с сожалением, что однажды ввязался во все это, выдохнул Седжал. Хах, будто бы он мог выбирать… — Пророчество не завершено.

— Как это не завершено? — в унисон произнесли свой вопрос Арин и Верна, а у меня в этот момент просто не осталось сил удивляться своей удаче.

— А так это, — в свойственной ему недовольной манере буркнул Седжал. Он никогда не любил объяснять подробности, ему нравилось, когда простые смертные по его же прихоти обретали дар предвидения и начинали читать мысли, лишь бы угодить ворчливому старику и позволить не вести надоедливых пространных бесед. — В этой цепи мы собрали не все пророчества, не все они исполнены.

— Какого черта?! — выплюнула я, слишком остро ощущая, как внутри меня вздымается неудержимый, чудовищный поток злости. Страшась расплескать эту кровавую магму проклятий, я обратилась к единственному здесь хоть что-то понимающему человеку и сквозь зубы процедила: — То есть все было напрасно? Отвечай же, Хейнин!

— Ничего не было напрасно, королева Элейн. Ничто из предписанного не может остаться лишь одним из возможных вариантов, потому как предписанное обязательно исполняется. В свое время. Замысел трех миров прост — все придет к Равновесию. Если нам не открылись какие-то части цепи, значит, не настал их час.

Впервые в голосе Хейнина слышались нотки непонимания. Он, как Страж Баланса, веками терпеливо, скрупулезно сводил все фрагменты разбросанной по всему Хагейту к этому моменту, полагая, что после смерти Кхаана все придет к этому ненасытному на людскую кровь Равновесию, но прогадал. Прогадал даже он, даже тот, кто был преданной шавкой Баланса. Я могла бы искренне и во все горло засмеяться над побитой за верность псиной, но в моей душе были совершенно обратные чувства. Все потому что я тоже была преданной псиной и, возможно, даже более преданной, чем этот убогий калека…

Я думала, что между мной и Кхааном осталось только, что спасти чертов мир смертных, а, как выяснилось, мне еще и недоступна возможность бежать сломя голову на смерть. Мне по-прежнему нужно проявлять преданность, но теперь к ней добавилась еще и покорность в ожидании указаний Равновесия. Судьба написала для меня трагедию, но перед тем как сдохнуть, я должна развлечь ее своими бесцельными паническими метаниями из угла в угол в попытке найти способ приблизить собственную кончину.

Вот так мы впервые открыто посмотрели в лицо своей беспомощности, а в это время Тьма оплетала сетью гнилых корней земли Аграахона. Разведчики возвращались в Рисхеэль с плохими новостями, докладывая о вспышках заболеваний, массовых сражений, распространении всеобщей паники.

Кхаан один предвидел это, а потому разослал свои многотысячные войска во все части континента, который теперь был объединен под одним флагом — под флагом Аграахона. Если бы не солдаты, люди остались бы с миром мертвых один на один. Из донесений мы узнали, что нечисть не обладает магией. Ее силы хватает только на то, чтобы принять физическую форму, чаще — обезображенную, уродливую, и только поэтому у нас все еще оставалось преимущество, которое точно носило временный характер. В любой момент силы нечисти могли перевесить наши, если не магически, то хотя бы и количеством. Что станет с Хагейтом, если выполнятся оба этих условия?..

И тогда я вспомнила, как в Эригиле буйствовали слуги Шеограта, сжигая темной энергией с помощью одного только касания. Меня бросило в дрожь. Если бы сейчас по землям Аграахона ступала армия Шеограта, самое жалкое, что нам бы осталось — смехотворные попытки остановить эту повсеместно сеющую смерть чуму.

Просто ждать дальше и оставаться бездейственными было нельзя. Пока мы тут силились понять замысел Равновесия, Хагейт еще больше наводнялся нечистью, которая порождала все новые и новые разломы в земле. Чтобы руководить обороной городов и быть в курсе положения на местах, мне снова пришлось отослать Дхе-Фортис в разные части континента. Так рядом со мной остались лишь Верна и Арин, которых я бы и рада была отослать в обездоленные регионы, где координация также считалась необходимой, но получила категоричный отказ в выполнении приказа — лидеры моего личного отряда воительниц остались подле меня.

Несмотря на численное преимущество армии Аграахона и своевременные меры по изоляции разломов, всего за месяц с небольшим континент буквально погрузился во Тьму и стал неким, если не подобием, то напоминаем подземного царства. Вскоре земля разверзлась и под моими ногами. В Арсене — внешнем городе вокруг Рисхеэли — тоже произошел разлом, и оттуда, охотясь за людскими душами, на запах страха поползла всяческая тварь.

Мы тотчас встали на защиту города, отбиваясь день и ночь, попеременно сменяя друг друга. Нескончаемая вереница выродков Тьмы не давала нам и малейшей передышки. Все потонуло в трясине монотонных, изматывающих сражений, где не осталось ни проблеска надежды на завершение, ведь у Тьмы в арсенале имелся нескончаемый ресурс.

Рассыпаясь в прах под лезвиями наших мечей, слуги подземного царства возвращались вновь через разрушенную границу двух миров. Они могли позволить себе убывать, мы — нет. Нечисть — потеря восполнимая и потому никакой ценности для хозяев не представляет. У людей нет хозяев — у нас есть родные и близкие, что стоят позади наших спин, не хотят умирать и уж тем более видеть наши смерти.

Во всем этом багряно-беспросветном побоище столица короля — Рисхеэль — была единственным свободным островком посреди вязкого гнилостного болота, который нечисть подземного мира обходила стороной. Кхаан предусмотрел перед своей гибелью даже это, умышленно выбрав церемониальный зал для места своей казни. Переступая порог жизни и смерти, он проливал священную кровь владыки в недра магического алтаря, потому что желал сберечь свой дом и его обитателей. Рисхеэль и оказавшиеся внутри ее стен люди получили защиту моего погибшего ради мира живых супруга. Даже после смерти он смог спасти меня, свою убийцу, от страшной участи, которая постигла его самого.

Я смертельно устала за эту ночь. Перед глазами мутнело, и налитые свинцом мышцы потеряли всякую подвижность. Оставив надежду на сон в этот кровавый предрассветный час, я просматривала собранные нами в одном месте материалы, в которых хоть сколько-нибудь, хоть намеком упоминалось о пророчествах. Все эти документы, дневники, оборванные на полуслове записки были заучены нами едва ли не наизусть, но всякий раз мы подходили к этому громадному столу в тронном зале и с усердием дурака вновь принимались искать между строк хотя бы призрачный намек на то, что не было замечено прежде.

Тщетно. Только сменяющие друг друга буквы, слова, абзацы, превращающиеся в бессвязное ничто в разжиженном усталостью мозгу. Моя голова безвольно опиралась на руку, а глаза оставались закрытыми не потому, что меня клонило в сон — просто так мне казалось, что я нахожусь ближе к ответу, что я глубже в своих размышлениях. Видимо, Верна приняла эту позу за попытку отдохнуть, поэтому позвала очень осторожно:

— Элейн…

Усталым жестом я дала понять, чтобы она продолжала, но вместо всегда сострадательной Верны заговорила жесткая к слабостям Арин. Ее манера напрочь игнорировать проявление мною действий и поступков, свойственных простым смертным, порой обескураживала окружающих, но самые близкие нам люди всегда знали, что таким образом она спасается от тех страхов, что ютятся в углах ее собственной души. В конце концов, что плохого в том, чтобы честно бороться со своими слабостями, пускай и в некотором роде радикальными методами?

— Элейн, здесь девочка из Юстаса.

— Юстаса? Это же за сотни миль отсюда, — нахмурилась я, подсознательно чувствуя, что ни с чем хорошим такие гости не явятся.

— И это не самый любопытный факт о ней.

Несвоевременная игра обычно сухой и немногословной Арин заставила меня сменить позу. Я поняла глаза и вопросительно уставилась на старшую Дхе-Фортис. Добившись должного с моей стороны внимания, она настояла:

— Выслушай их.

Я хорошо разглядела на лице Арин внутреннее истощение. Это не было следствием физической усталости, которая буквально валила нас с ног в последние дни, это была усталость другого толка. Так проявляется чувство безнадежного уныния, когда на долю человека выпадает такое количество несправедливости, несчастья, на противостояние которым он истратил все духовные силы. Физическая усталость уходит, стоит только хорошенько поесть и выспаться. Душевная требует совершенно другой вид энергии для восполнения — ей нужна надежда, что во всем этом беспросветном мраке есть маленький шанс однажды вновь почувствовать теплый весенний луч простого человеческого счастья.

В тот самый миг, когда я увидела, как сильнейшие из тех, кого я знаю, теряют веру в завтрашний день, я не воспряла духом и не лишилась самообладания от горя, я просто еще больше возненавидела себя. Потому что стала свидетелем разрушения чужой непоколебимой некогда веры и ничего не могла сделать для того, чтобы остановить этот процесс.

— Веди, — махнула я, придавая своему голосу уверенности.

Я должна была хотя бы попытаться и показать всем смотрящим на меня, всем ищущим хоть отблеск надежды во мне, в моем существовании, что стойко выдержу даже самые ужасные вещи и во что бы то ни стало найду путь к нашему спасению.

Пока в мыслях я хлестала себя по щекам за упаднические настроения, высокие двери тронного зала так негостеприимно узко, даже не вполсилы отворились, и в эту небольшую щель друг за другом вошли двое. Короткие шаги девочки были ритмичнее и увереннее невнятного шарканья сопровождающего ее мужчины. Внешне они были очень похожи: овал лица, чуть вздернутый нос, большие карие глаза и мелкий завиток волос — все выдавало между ними наличие прямого родства, но вот характер точно отличался.

Девочка лет десяти, которая и жизни-то еще не могла видеть, держалась с несвойственной детям уверенностью и даже неким философским хладнокровием, отец же — переминался на месте, несознательно теребя край плаща, будто все, чего он сейчас желал, так это без славы и почестей провалиться сквозь землю.

— Ваше Величество! — закричал отец малышки и, в отличие от храброй девочки, упал на колени, всем своим видом моля о прощении. Я жестом показала Дхе-Фортис не трогать отчаявшегося мужчину, но он, все так же трясясь от страха, продолжил: — Ваше Величество Королева Элейн, прошу вас, моя дочь не хотела, это не то, чего мы могли бы избежать! Пощадите!!

— Если ты не прекратишь истерику, я не уверена, что смогу быть терпеливой слишком долго. Излагай суть! Не видишь разве, что мрак всюду, некогда мне слезы утирать, тем более мужикам!

Собрав волю в свой не самый твердый кулак, деревенеющими губами мужчина наконец-то выпустил воздух с подобием невнятной человеческой речи.

— Моя дочь Кейара… она… Ей было явлено пророчество!

Он снова упал лицом в пол и принялся умолять о пощаде. Однако, как бы этот слабовольный ни нервировал меня своим поведением, я не могла применить к нему жестокость, а потому просто переключила внимание на его маленькую дочь. Во взгляде девочки на отца читалось смирение, она тоже не пыталась повлиять на малахольные выходки — похоже, типичные для него, и вместо этого показала, мне, что готова сама обо всем рассказать. Я лишь устало кивнула, и без ее объяснений понимая, что в своих детских ладошках она услужливо принесла новый гвоздь в крышку гроба этого мира.

Кейара вынула из внутреннего кармана мятый кусок бумаги и обломок грифеля, показывая, что не может говорить, но может написать. Я жестом подозвала маленькую гостью и помогла забраться в кресло за столом. Девочка слегка улыбнулась и сосредоточилась на письме. Осторожно выводя букву за буквой, она писала очень уверенно, будто знала наизусть и никогда бы не смогла забыть каждое сухое слово этого пророчества. Когда текст был готов, она протянула записку и полными печали глазами посмотрела на меня. Я еще не успела прочитать ни слова, но тягостное молчание во взгляде Кейары рассказало все вполне красноречиво.

«Склоните колени все праведные и грешники, а кто воспротивится благодатной силе, тот не сохранит головы. Зайдется темною завесой над скорбью людской полотно злодеяния, грянет гром Преисподней, празднуя победу над ныне беззащитными. Сгустятся самые черные тучи, и под их беспросветной сенью ступит на землю Тьма в кромешных своих одеяниях. Ворвется хаос, и после терпеливого вскармливания посеянное некогда зло даст свои всходы, взрастив черную армию для одной цели — превратить мир людской в царство Тьмы».

— Жаннин! — срываясь на рык, чтобы придать своему сдавленному голосу силы, позвала я.

Будто бы только этого и ждала, в дверь торопливо вошла одна из бывших наложниц Кхаана. Девушка с милым лицом смотрела на меня обеспокоенно, но не смела выказывать неуважения, напротив, она явно стремилась мне угодить, приготовившись слушать так внимательно.

Лишившись заботливого хозяина, наложницы короля Аграахона не могли потерять еще и дом. Конечно, им пришлось подстраиваться под новые реалии, горчащее чем-то неосязаемо фатальным настоящее, но никто из моего окружения не ожидал, что преданные любовницы Кхаана в корне изменят свое ко мне отношение. Странным образом они усмирили собственную гордость и в минувших мирных днях оставили всяческую ко мне враждебность. Словно в один момент все эти своенравные девушки забыли о том, что именно моей рукой был убит их любимый повелитель.

Так, по воле общей беды, мы научились жить в мире, помогая друг другу в условиях ожесточенной, изматывающей, бесславной войны. Их роскошные наряды сменились простыми и удобными; на праздные занятия, на привычные увеселения больше не оставалось времени и сил. Каждая из наложниц всецело отдавала себя помощи в нашем общем противостоянии исчадиям Тьмы. И пусть оружия они в руках держать не умели, но стали по-настоящему незаменимы в тылу, там, где всегда не хватало рук.

Бывшие наложницы безропотно взяли на себя всю грязную работу по стирке, готовке, уборке, заменив вернувшихся в Арсен к семьям слуг. Женщины гарема без жалоб или уговоров заботились о раненых и всех пострадавших из-за нашествия нечисти, которых мы временно разместили в южном крыле Рисхеэли. Бывшие любовницы Кхаана стойко приняли на себя свое нелегкое бремя, как и все мы, кто был достаточно силен, чтобы вступиться за этот мир перед Тьмой. Поразительно, насколько быстро им удалось перестроиться и во многом переступить через себя, прежде капризных, избалованных, дерзких. Эти девушки проявили необычайную способность к адаптации, которой удивили не только меня.

Их терпеливое, упрямое стремление быть хоть в чем-то полезными не раз придавало мне мужества. Я смотрела на этих беспомощных, не способных постоять за себя женщин и заряжалась их храбростью не просто делать все от них зависящее здесь и сейчас, но непреложно верить в то, что завтрашний день будет лучше вчерашнего. Для меня, прошедшей столько смертельных битв и повидавшей такое количество ужасающих вещей, эти слабые женщины стали наглядным примером несгибаемой силы духа, к которому в момент отчаяния я обращалась за верой.

Так было со всеми, кроме Сары. Ее участь оставалась самой незавидной, но не потому что я наказала ее за выходку с ножом, нет. Сара была глубоко и безвозвратно поражена горем ввиду своих личных чувств к владыке, от которых она не смогла отказаться даже ценой своего рассудка. Сперва она находилась под замком за попытку причинить мне вред, а позже ее оставили взаперти, чтобы она не причинила вреда себе.

С каждым днем любимица Кхаана увядала все больше. Ее красота истощалась ее же безумием. Она исхудала, в постоянных безутешных метаниях из одного угла комнаты в другой по наитию больной души. Ее красивые каштановые волосы очень быстро потускнели, а в моменты внутренней агонии Сара, не щадя, выдирала их целыми клоками, и в конце концов, нам пришлось состричь то, что от них осталось. Некогда полные алые губы теперь были покрыты трещинами и ранками от постоянных укусов, а выразительные карие глаза потеряли былую игривость, словно вместе со слезами по владыке они выплакали все счастье прошлых дней, возврата к которым для Сары больше никогда не случится.

Я велела относиться к обезумевшей с пониманием и окружить заботой, в которой она теперь нуждалась пожизненно. Так положение этой потерявшей рассудок женщины нашло сострадание в сердце каждого из нас. С большим терпением за ней ухаживали все, кто был на тот момент свободен от войны. Но самым странным оставалось то, что в часы особо острых приступов деменции, когда ни одно снадобье не могло унять ее душевных терзаний, она находила утешение рядом со мной. Та, которая была повинна в разрушении ее счастливого мира, стала единственным лекарством для потерявшейся в гулких лабиринтах безумия.

В бессонные часы передышки между сражениями я подолгу сидела в ее комнате и успокаивала бурю, что бросала душу несчастной по волнам смятения и страха. Сара сворачивалась калачиком на моих ногах, роняя немые слезы и вздрагивая от холода одиночества, на которое ее обрекло сумасшествие. Ни она, ни я — мы больше не испытывали взаимной враждебности, нынешнее чувство по отношению друг к друг было еще более жестоким. Жалость…

— Пожалуйста, уведи и накорми ребенка, — сглатывая ком в горле, попросила я. Бросив взгляд на не перестающего разбивать лоб в бесконечных поклонах жителя Юстаса, добавила: — И малахольного прихвати…

— Будет сделано, Ваше Величество, — мягко ответила Жаннин и едва качнула головой, демонстрируя то ли покорность, то ли почтение.

Теперь, когда в зале не осталось ни чужаков, ни слабовольных, каждый из нас мог проявить скудные эмоции и полное бессилие, вот только никто не знал, с чего из этого начать.

— Это то самое пророчество? Ради него мы преданно оттягивали свои смерти? — спокойно спросила я у Хейнина, стоявшего напротив, по другую сторону стола.

— Как минимум, одно из них, — коряво перемещая вес своего изуродованного шрамами тела на другую ногу, высказался слуга Кхаана.

— Надеюсь, что одно из них, — перефразировала Арин, не желая признавать худший исход. — Только вот как нам узнать наверняка?..

— Похоже, мы и так это знаем. Достаточно глянуть на разломы по всему Хагейту и полчища нечисти, неустанно карабкающихся из-под земли в наш мир, — со злостью на ситуацию, в которой мы оказались, несмотря на непосильные, многолетние, совместные старания, выплюнул Монах.

— Нет! Это не так! — рявкнула я, запрещая присутствующим даже думать о том, что мой муж пожертвовал всем напрасно.

Я не просто храбрилась сейчас, я старалась разделить сердце с разумом и мыслить без оглядки на эмоции. Это было чертовски трудно в такой момент, когда очередное пророчество, чью суть невозможно трактовать двусмысленно, сулило тебе долгую и мучительную жизнь. И, как ни странно, единственным отрезвляющим фактором была мысль о том, что самое глупое в нашей ситуации — паниковать. Что толку от истерики, если секира смерти еще не занесена над твоей головой?! Так ты достойно не сможешь встретить эту падлюку, потому что вскоре трусливо затянешь на своей шее петлю, только б унять трясущиеся без остановки поджилки.

Я не могла потерять шанс на последнее сражение. А чтобы не потерять шанса на победу, я должна была раз и навсегда избавиться от страха.

— Если бы Кхаан не собрал под знамена Аграахона весь Хагейт и не вычистил землю от частей черного сердца Угвура, то Тьма взрастила на нашей земле нового неуязвимого Бога, который был бы гораздо сильнее Угвура, потому что среди нас нет Шаэлин, способной совладать с его губительной магией! Мы либо идем до конца, либо прощаемся на этом самом месте! Кто и что бы ни решил, я приму и, черт возьми, даже похвалю за благоразумие, которого у меня в данный момент нет! Но, во имя нашей старой дружбы, прошу всех сомневающихся облегчить мне жизнь и уйти без трусливых вздохов, я остаюсь не для того, чтобы подтирать чужие сопли.

— Ты права, Элейн, — выдохнул Монах, — прости мою трусливость…

— Не за что извиняться, Седжал, — хрипло проронила я, покидая тронный зал. — Если бы не Кхаан, я первая пустилась бы наутек. А теперь всем разойтись на отдых. На рассвете мы должны сменить тех, кто сейчас сражается у разлома.

Я уходила под общее молчание, такое красноречивое и совпадающее с каждой моей мыслью. Мы пришли к немому пониманию друг друга не из-за того, что столько лет учились этому, а потому что второго варианта в текущей ситуации представить было невозможно. Карты легли на стол мастями вверх, и каждый из нас легко прочитал истинное положение вещей, глядя на отсутствие козырей. Оставалось непонятным лишь одно: как мы при этом при всем еще живы?..

Была во всем этом какая-то тайна, которая вспахивала до того ладную в своей плоскости теорию плугом нелогичности. Если предположить, что Кхаан знал все наперед и продолжал бороться, значит, шанс у этого мира еще есть, жаль только, что возможностей безошибочно им воспользоваться у нас пока нет ни одной.

Очевидно, что Кхаан был гораздо мудрее всех нас вместе взятых. Даже страж Баланса не смог предугадать замысел Равновесия, но мой супруг сделал это, и более того, он сумел подготовиться к худшему сценарию. Вопрос только в том, почему он не рассказал об этом своему самому верному слуге и соратнику?.. Для чего он оставил Хейнина в неведении, когда б посвящал всегда и во все?..

Даже теперь, когда его нет в живых, Кхаан продолжает цепляться за людской мир, потому что по сей час противостоит силам Тьмы, потому что никто из нас или все мы вместе никогда не заменим его. Существование Кхаана подтверждало наличие магии в кольце, что я носила, не снимая. С тех пор как мне открылась эта правда, я оставляла на себе увечья по несколько раз за день, равноценно страшась и желая их, как давно ничего другого не опасалась, не желала. Я была одержима, мое нутро жаждало новой порции боли, потому что ей на смену тотчас приходило это тихое теплое чувство. Чувство, что мой муж жив. Вот то, что избавляло меня от страданий физических, душевных, прочих — знание, что мой супруг жив!

Дверь в купальню едва скрипнула, оповещая о приходе служанки, и с тем же скрипом закрылась. Воздух едва подернулся от легкого скольжения Жаннин, принося не выветрившийся запах лекарственных трав, с коими она находилась целый день то в покоях Сары, то в Восточном крыле среди раненых солдат Аграахона.

— Тебе не стоило приходить, Жаннин, — сухо сказала я, набрасывая халат на обнаженные плечи, чтобы скрыть от ее глаз порез, не успевший затянуться. — Вы все устали, нет нужды прислуживать, вымыться я вполне могу сама.

— Ваше Величество, да разве ж я устала? Целый день прячусь в замке и переживаю за тех, кто вне его стен.

— Вы взяли на себя всю черную работу по Рисхеэли, помогаете с лечением солдат, обеспечиваете едой и одеждой пострадавших из Арсена. Все истощены физически и морально, так что не нужно передо мной выслуживаться, потому что помощь с купанием — это то, без чего я точно могу обойтись, Жаннин.

— Для меня это не работа, моя госпожа. Мне правда хочется послужить вам, поэтому, прошу, не гоните Жаннин, — мягко произнесла одна из самых молодых наложниц Кхаана.

Я перестала противиться. Она не отстанет, а у меня нет сил выставить ее прочь. К тому же, у Жаннин такая теплая аура, она действует на мое внутреннее беспокойство положительно. Смирившись с ее присутствием и даже мысленно поблагодарив за него, я сбросила халат на пол и погрузилась в купель. Выдыхая усталость вместе с болью, я откинула голову на каменное основание купальной чаши и прикрыла глаза. Мне нужно было сосредоточиться.

Жаннин добавила в воду какие-то ароматические масла, это было что-то пряное и древесное. Несмотря на непосильную усталость не знавшей прежде тяжкого труда наложницы, все ее действия оставались легкими, почти невесомыми. Жаннин искренне старалась окружить меня покоем, зная, как трудно мне удается хоть немного отдохнуть.

— Моя королева, вы снова ранили себя?.. — тихо произнесла девушка, со всей бережностью касаясь моих волос. Она была слишком добра ко мне.

Я молчала. Я молчала, потому что боялась открыть свое сердце и выпустить на волю все то горе, которым до предела наполнено его развороченное, кровоточащее нутро. Не то чтобы мне не хотелось с кем-то поделиться, просто я знала, что могу закончить еще хуже, чем Сара. Попробовав единожды этот сладкий вкус слабости, мне никогда уже не восстановить прежнюю целостность своего духа. Как жаль, что я не могу рассчитывать даже на то, что нормальный человек счел бы худой участью. А ведь я сейчас всерьез завидую слабоумным...

— Моя госпожа?.. — выдернула из размышлений Жаннин, продолжавшая преданно прислуживать мне. Увидев, что я вернулась в реальность, она возобновила свой тихий, убаюкивающий монолог: — Если вы скучаете по владыке, то ладно… Но если вдруг вы делаете это, потому что вините себя, прошу, умоляю, не причиняйте больше своему телу вреда, достаточно уже того, что страдает ваша душа.

— Достаточно ли того?.. — хрипло и без какого-либо интереса уронила я свою фразу на мраморные полы купальни. Конечно, этот вопрос я задавала скорее самой себе, но давно зная на него ответ, обратилась с новым уже для Жаннин: — Разве ты не должна быть среди тех, кто проклинает меня и желает смерти за содеянное?

Девушка сочувствующе выдохнула, а ее голос зазвучал так искренне, как обычно произносятся только исповеди:

— Мое горе и горе всех женщин гарема ничтожно в сравнении с вашим. Я не имею права даже на бессознательное или случайное осуждение Вашего Величества.

— Мою скорбь питает чувство вины, в их слившемся потоке не разобрать, что благородное, а что лишь жалость к себе…

— Ваше Величество, разве жалость к себе проявляется в таком виде?

— В каком?

— Вы не спите, не едите, вы только все время пытаетесь помочь тем, чьи судьбы никогда бы не озаботили черствого человека.

— И снова я делаю все это лишь ради себя. Чтобы попасть к Кхаану, мне нужно пройти через все это…

— Тогда разве вы делаете все это не ради Короля?

— …

После моего безысходного молчания голос Жаннин стал тверже. Наверное, она не хотела, чтобы ее слова звучали как жалость.

— Вам кажется, что вы совершили великое злодеяние, но был ли у вас шанс не совершать чего-то подобного?

Мне снова захотелось смолчать, вот только смелости на это не хватало. Стиснув зубы, я призналась:

— Разве я могу судить об этом так легко? Возможно, если бы я знала все с самого начала, то непременно постаралась найти способ, чтобы избежать…

Слово «убийство» отказывалось выходить из моего рта, поэтому я просто умолкла, не закончив фразу.

— Моя королева, что было бы, если б вы знали все изначально, но вам все равно пришлось нанести владыке смертельную рану?

— Хочешь сказать, что я страдала бы еще сильнее?..

— Думаю, именно так все и было бы… — покорно склонив голову, произнесла Жаннин. — Дело не в том, что вы не смогли бы предотвратить или избежать подобного, просто что, если это вовсе не то, чего можно было бы избежать?

— Ты сейчас ведешь к тому, что все случившееся это то, что называют малой кровью?

— Служанка не осмелится на подобную вольность, Ваше Величество!

— Скажи, как есть, не бойся…Титулы ни к чему в такое смутное время.

— Хорошо, — с тоской, но решительно сказала она. — Я лишь поведаю свою точку зрения, моя королева. Прошу не судите строго свою глупую служанку. Великий Владыка всегда был милостив к нам, своим наложницам. Попадая в гарем, ни одна из девушек никогда больше ни в чем не нуждалась. Мы жили как принцессы, каждая из нас, в богатстве, роскоши и заботе хозяина. Владыка получал нашу любовь заслуженно, но мы всегда знали, что отдаем не в пример меньше, чем получаем. Вот почему наложницы выполняли все прихоти господина не просто покорно, а с большим желанием. Много ли нужно одинокой женской душе? В благодарность за милостивое обращение каждая из нас отдала Королю свое сердце, каждая втайне или открыто мечтала стать той самой, чью любовь он благосклонно примет. Но в то же время, мы все точно знали, что мечта эта пуста и несбыточна, и мы навсегда так и останемся лишь принцессами. Успокоения ради мы могли лишь тешить себя эгоистичными надеждами, что, отвергая искреннее чувство самых красивых и страстных женщин Хагейта, Великий Владыка вообще не примет ничьей любви и никому не дарует своей.

Однако, как обычно это и бывает, когда чего-то больше всего страшишься, оно непременно настигнет… Вот так, словно в назидание за наши греховные помыслы, в жизни Великого Владыки появились вы.

Это было понятно каждой его любовнице, что больше ни одна очаровательная улыбка или самая нежная ласка не смогут вернуть никому из нас его внимание и любовь. Владыка ни к одной из нас не испытывал даже близко похожего и тем более такого глубокого чувства. Набравшись смелости взглянуть правде в глаза, ведь каждая женщина легко может отличить страсть тела от страсти души… И ровно с тех самых пор он к нам не просто охладел, он забыл о существовании гарема.

— Его действия не подтверждают твоих слов.

— Я не знаю, зачем владыка это делал, но вопреки своему сердцу он умышленно давал вам ложную информацию о себе настоящем. Много раз он появлялся в гареме и просто часы напролет сидел за своим письменным столом, пока над горизонтом не вставало солнце. Он нарочно создавал видимость, которая взращивала в вас чувство ненависти и брезгливости. Вам приходилось терпеть унижения от собственного супруга, который держит под одной крышей с вами, его законной женой, его единственной королевой, несколько десятков наложниц. Наложниц, к коим он не прикасался с того самого дня, когда принес вам клятву…

— Жаннин, тебе не стоит обелять репутацию моего мужа, я приняла его и таким — порочным, — отгораживаясь от ужасающей правды, произнесла я.

— Я не оправдываю Великого Владыку, только хочу, чтобы вы наконец узнали правду, впервые за все это время…

— Я видела его в ваших объятиях и после нашей свадьбы.

— В глубине души вы ведь давно знаете, что это была иллюзия?..

— Сейчас это не имеет никакого значения, Жаннин, — выпалила я, учащенно смаргивая болезненное пощипывание в глазах.

— Ваше Величество, сейчас как раз то время, когда это имеет очень большое значение, потому что только правда поможет вам найти верные ответы.

— Твоя правда лишь добавит горечи в чашу с терпким ядом моей вины, — мой голос звучал сдавленно из-за сдерживаемого внутри раскаяния.

— Верно. Но гораздо важнее, что так вы сможете постичь тяжесть не своей вины, а Владыки, ведь он умышленно обрек вас на эту участь в полной вашей слепоте только потому, что всем сердцем желал сохранить незапятнанным единственное святое для него имя — имя любимой женщины.

Горечь сожалений и других токсичных чувств разъедала мое сердце. Оно захлебывалось в собственной крови, не справляясь с хлынувшими из вновь раскрывшихся ран потоками. Моя грудь хаотично вздрагивала, то подавляя, то подчиняясь истерике. Сомкнув веки, я позволила слезам выразить все то, что не могла сказать словами.

— Он уходил с глубочайшим чувством одиночества внутри…

— Уходя, Великий Владыка сохранил в своем сердце только одно чувство, ибо только любовь в силах, вправе была дать ему надежду на возвращение. Он не собирался ненавидеть себя за содеянное, потому что все это было для него уже безвозвратно ушедшим, пускай и трагичным, прошлым. Гораздо важнее, что подарит ему шанс на будущее.

Я вышла из купели еще мертвее, чем в нее заходила. Жанин молча помогла мне одеться и так же тихо проследовала со мной до покоев Кхаана, в которых я в последнее время бывала чаще, чем в своих.

От сковавшего по рукам и ногам бессилия моим эмоциям и страхам было тесно под маской хладнокровия, которую мне приходилось носить ежедневно. Я не могла показать это всем тем, кто остался со мной, свои истинные чувства, потому что сама боялась их как огня. В поисках утешения неприкаянной души, я неизменно возвращалась в то единственное место, где мне хотя бы ненадолго можно было стать собой.

* * *