Глава 4

Монах уехал, а вместе с ним и его магия. Без ее живительной силы первый месяц я не спала сутками, изнывая от боли. Конечно, мои настоящие мучения не шли ни в какое сравнения с теми, что я перенесла, попав к Седжалу. Но эта изводила не силой, а постоянством. Если прежде у меня были длительные передышки от кошмарных пыток, то теперь я испытывала все прелести сращивания тканей и костей ежечасно, ежеминутно, беспрерывно. Я не ела, не пила и не подпускала к себе сиделок. Став заложником собственного тела, не могла даже носа почесать. Когда послушницы монастыря приходили покормить или переодеть меня, я почти умоляла их насыпать в пищу крысиного яда, так мне опостыло это существование, а боль все не отступала.

К концу лета мне сняли повязки навсегда, и я с содроганием взглянула на свое синее тело. Его цвет был хуже трупного, казалось, никогда уже моя кожа не обретет живого оттенка. Еще одним нововведением стало, что отныне послушницы не обривали мои волосы наголо, наоборот, они теперь бережно ухаживали за покрывшей мою голову щетиной. После омовения, мое тело натирали маслами и какими-то травяными снадобьями, которые разглаживали шрамы, покрывавшие почти всю поверхность кожи.

Осень прошла в пышном золоте листопадов и степенном, неизбежном увядании. По мере умерщвления природы к зимнему периоду я лишь набиралась сил. Кости и суставы теперь только изредка ныли в дождливую погоду. Меня стали пересаживать в кресло на больших колесах и вывозить в сад. При этом послушницы безжалостно принуждали меня делать усилия и тренировать двигательную систему, заставляя просыпаться мышечную память. От одного сгиба руки в локте я обливалась потом. Я не чувствовала своих конечностей, и в такие моменты меня одолевал страх остаться вот такой — просто головой с глазами — навсегда. Были моменты, когда я вновь кричала в голос, не в силах совладать со своей беспомощностью. Я ненавидела Седжала, я проклинала его за то, что он со мной сделал, желала, чтобы он сдох самой мучительной смертью.

Еще месяц ушел на то, чтобы разработать руки, только ничего, кроме листа пергамента я в них удержать не могла. После изнурительных тренировок меня приводили в чувства горячими банями или источниками, а потом погружали в ледяные скважины. Кипяток обжигал мою кожу, лед – сковывал и колол до онемения, а я никак не могла защититься от их воздействия. Поначалу мне помогали двое послушников там, где не справлялись женщины, например, достать или погрузить в источник меня, но потом будто получили команду стоять в стороне. И меня просто оставили наедине с моей беспомощностью. Весь двор смотрел на то, как я корчусь в попытках выкарабкаться из убивающей жаровни или, наоборот, замораживающей кровь в венах ледяной стихии. Это было частью восстановительных мер. Все прекрасно понимали, что дело пойдет быстрее, если добавить в тренировки опасности и диких условий для самовыживания.

Ноги не слушались совсем, их будто и не было у меня никогда. Руки отзывались, но их способности были не велики. Они становились ватными почти сразу, как пыталась подтянуться. Пару раз я срывалась обратно в воду, меня окунало с головой, от бездействия рук и ног меня тащило на дно камнем. Я хлебала воду легкими, теряя ориентацию и последние силы. Вот тогда вновь включался тот спасительный инстинкт, который не дал умереть на Теуругских равнинах. Сжимая зубы, я какими-то нереальными усилиями заставляла руки грести к поверхности и, кашляя, задыхалась потом еще очень долго.

Этот метод был единственным рабочим, никогда уговорами о прекрасной будущей жизни не добиться даже близко того эффекта, который достигается угрозой смерти здесь и сейчас. Вскоре мои тренировки были построены таким образом, чтобы даже малейшее движение предопределяло спасение из рук смерти. Меня топили, подвешивали над ущельем, бросали в яму со змеями – делали все, чтобы пробудить животное стремление выжить. И это были не какие-нибудь постановки, не игры. Я знала наверняка, если у меня не получится передушить всех змей в яме, то яд одной из них убьет меня в страшной агонии. Если не выплыву, то гнить моему слабому телу на дне этого колодца. Если не сумею подтянуться на утес, то после смертельного падения на острые пики внизу, моя душа еще сможет увидеть, как коршуны делят долгожданную падаль на куски.

Вскоре сквозь лиловую синеву узоров на моем теле стал проявляться белый оттенок. По мере возвращения чувствительности и подвижности в мое тело, ко мне стали проявлять еще больше заботы. При помощи масел и каких-то ароматных средств мои волосы за эти полгода отросли к плечам. Никогда в жизни не носила такой длины, даже в детстве. Я жила в бедной семье, моим родителям было проще обривать меня наголо, чем выводить насекомых из роскошной шевелюры. Потом меня отдали на службу, а в армии нас стригли очень коротко, чтобы еще и внешней жестокости придать. Если раньше большую часть дня занимали тренировки и разные процедуры по восстановлению двигательной системы, то сейчас времени на уход за моей внешностью выделялось столько же. Меня по-прежнему возили в кресле, во-первых, потому что я хотя и могла с трудом стоять на ногах, но это было лишь непродолжительное время и без движения. Шаги мне не давались.

Искусные целители монастыря Вейон делали мне ежедневные массажи, стимулируя приток крови к мышцам и коже. После них я готова была летать, не то что ходить.

Дальше меня забирали девушки-послушницы, и я часами сидела в теплых купелях, которые украшали лепестками роз, ароматизировали душистыми маслами из экстракта пиона и чубушника. Мне расчесывали волосы и делали массаж лица, ухаживали за ногтями и придавали форму. Тонкие пальчики послушниц скользили по моему телу, нанося мыльный раствор. Их щекотливые прикосновения вызывали легкую рябь на коже. Будто бы невзначай они уделяли более трепетное внимание моим особенно чувствительным местам. С блаженным и в то же время безразличным видом, каким готовили суп на кухне или мели двор, девушки гладили мою грудь до ее полного окаменения.

Первой моей реакцией было удивление, но, возможно, служительницам монастыря запрещены жесткими правилами любые отношения с мужчинами. Но ласки между собой считаются чем-то безобидным. Богов-то своих они не предают, не отдаются земным бесам. Однако очень скоро я убедилась, что эти девушки не ищут ласк для себя, они выполняют лишь то, что им велели, будто это рядовой массаж или кормление немощного.

Одна послушница молчаливо коснулась моих ресниц, призывая закрыть глаза, если так мне будет проще расслабиться. Я послушалась и потом мысленно еще долго благодарила ее. Послушница продолжила путешествовать руками по моему телу, снова акцентируя внимание на чувствительных зонах. Вторая же встала у изголовья и стала делать приятные движения по шее и плечам. На какое-то время я даже отключилась с мыслями о том, было ли мне когда-любо в жизни так хорошо, как в эту минуту. А спустя пару мгновений убедилась, что нет! И я достигла высшей точки человеческого наслаждения. Молча, лишь выдавая себя участившимся дыханием и легким прогибом в спине.

Разумеется, послушницы это заметили, ведь их действия и были направлены на мое ублажение. Давая мне проникнуться сладкими фантазиями, они направились за полотенцем и одеждой для меня. Мое тело дышало жизнью после таких процедур. Кожу смазали каким-то лосьоном, отчего она стала шелковая и гладкая, а потом облачили меня в легкую льняную одежду. Отныне каждый мой день был наполнен всевозможными эмоциями от рядовых событий.

Монах вернулся…

— Как и было между нами договорено, мы встретились с тобой, Рейна, любимица Жизни, спустя полгода с момента твоего воскрешения, — Седжал устало опустился на скамейку в уснувшем на зиму яблоневом саду, я села рядом. Тогда он тихо продолжил: — Я давал тебе обещание, что поставлю на ноги, ты же мне – слово, что подумаешь над предложением. Свое я сдержал, что насчет тебя?

— Все эти месяцы не переставала думать. Ты можешь с легкостью назвать меня трусихой, только вот слепых обещаний давать я не в силах, Монах, — честно ответила я.

— Кем-кем, а трусихой я тебя не назову. Смелости в тебе одной на дюжину солдат. И ума. Я бы удивился, дай ты мне ответ сходу, — ответил он, закуривая благовонья.

— Ну почему же, отрицательный можно было дать без особых раздумий, — пожала плечами я.

— Э, нет. Ты никогда не поступаешь необдуманно, Рейна. Ты из тех, кто тщательно выверяет действия, предвидя последствия им. По этим соображениям ты не ответила сразу да. При этом те перспективы, которые я обрисовал тебе при нашей последней встрече, не позволили тебе ответить нет. Ты хорошо понимаешь, что я не стал бы тратить столько сил, времени и, главное, информации на ту, которую хочу попросить о небольшом одолжении в качестве платы за чудесное спасение…

— Чудесное – вот тот эпитет, который я искала все это время для своих мучений, — усмехнулась я.

— Тебе хорошо известно, что ткни я в любую другую, твое прекрасное лицо и не менее прекрасное тело давно бы уже были переварены стервятниками, — напомнил он то, что я и не забывала. — Так вот, я думаю, что решающим фактором в нашей с тобой сделке станет как раз-таки твоя храбрость.

— Думаю, мы перешли к сути вопроса, — подытожила я, ожидая, когда Монах озвучит истинные причины моего «чудесного» спасения.

Вместо того чтобы начать извергать правду, Седжал поднялся и спешно направился к зимнему саду в западной части монастыря. Мы вошли в богатый цветник и прошли его насквозь. Остановился Монах лишь у центрального фонтана и кивком головы указал на притаившийся в ветвях акации небольшой серокаменный бельведер. Внутри сидела светловолосая девушка лет двадцати, чуть полноватая и усыпанная веснушками по всему лицу.

— Это принцесса Элейн, сестра Эдмунда Второго, ныне короля Кендры, что далеко на запад отсюда.

— Прекрасно, генеалогия монархов Кендры — очень интересное занятие, но какое отношение она имеет к нашему разговору, — нетерпеливо поинтересовалась я.

— Самое прямое, однако если ты и дальше намерена меня перебивать, я с удовольствием переломаю тебе руки и ноги, и мы начнем с самого начала в том подземелье под монастырем, — недовольно выплюнул он.

— Продолжай, пожалуйста.

— В народе короля Эдмунда кличут не иначе, как Расточительный. За десять лет его правления Кендра из богатейшей державы превратилась в убогое пристанище нищеты. Народ ненавидит своего правителя, то тут, то там вспыхивают восстания. Пока это всего лишь жалкие предвестники большой беды, но не пройдет и пяти лет, как Эдмунд расстанется с венцом власти Кендры, а вместе с ним и с собственной головой. Принцесса Элейн — следующая и единственная претендентка на трон западного государства. Одна лишь проблема — она подходит на роль правителя еще меньше, чем ее братец. На престол Кендры должна взойти сильнейшая королева из всех ныне живущих, и это ты, Рейна. Точнее та, кем ты вскоре станешь. Трон Кендры должна занять такая королева, которая вернет величие стране. Но это лишь сопроводительная цель.

— Вот и правда, вернуть величие стране, десятилетие влачившей жалкое существование, всего лишь промежуточная цель… Монах, ты спятил? ― слова Седжала я считала абсурдными напрочь. ― Ты еще мог вообразить, что я способна заменить настоящую королеву, но заставить меня вот так просто уверовать в собственное мое безграничное могущество и успех данного мероприятия — дело не для смелых, а безрассудных.

― Ты вновь перебиваешь меня на полуслове, ― спокойно ответил Монах. ― Не даешь подойти к сути.

― А ты доноси суть осторожнее, без высокопарных высказываний о невыполнимых миссиях. Так какова же основная моя миссия, Монах?

― Страна, которой тебе предстоит править, погрязла в гражданских войнах и междоусобицах. Все внимание и народа, и власти сосредоточено на противостоянии друг другу, а тем временем страшнее беда грозит землям Кендры. И придет она с севера в обличии Великого короля Кхаана Аграахонского, слухи о жестокости которого дошли до самых отдаленных стран.

― Его цель убивать и грабить? Или он намерен подчинить Кендру?

― Когда-то, на заре моей монастырской стези, мне удалось узнать тайну разговора одного провидца и одного монарха. Долгие беседы пересказывать тебе не буду, а суть такова: Кхаан к своему 36-летию обретет истинное величие, и сила, которая будет дарована ему судьбой, сокрыта на обширных территориях Кендры. Кхаан неминуемо узнает о пророчестве, когда падет Эдмунд, ибо провидец, связанный договором безмолвия с королем Кендры, есть не просто ясновидящий маг, он — Проводник Пророчества — тот, кто служит Равновесию и его святому ордену.

— Это значит, что он будет добиваться исполнения пророчества любым путем… ― констатировала вслух я, вспоминая отрывки из старинных баек у походных костров.

― Да.

― Ты хочешь, чтобы я убила мага? ― нахмурилась я.

Монах рассмеялся в голос и горько ответил:

― Если бы все было так просто. Он бессмертен, Рейна, любимица Жизни. Все Проводники наделены вечной жизнью до тех самых пор, пока не запущено пророчество. Маг может носить эту тайну столетиями. История Ордена знает лишь один случай, когда носитель предсказания умер раньше исполнения самого предсказания. Но он был уже на смертном одре, когда Равновесие явило ему свою волю.

Теперь рассмеялась и я.

― Тогда что ты хочешь от меня, если результат заведомо обречен на худший из исходов. Седжал, даже глупый подросток из далекой глубинки Южного удела, не ведающий запаха войны, боли, крови, отлично знает это имя. Король Кхаан — завоеватель Старого мира со всеми девятью Королевствами Древности, ныне самый жестокий и не менее мудрый правитель необъятных территорий, богатейших ресурсов. Он — средоточие силы и бесстрашия нашего времени, а ты вдруг хочешь, чтобы я, лже-королева Кендры, которая не знает ни истории страны, ни основ правления, встала на пути у этого тирана?! Ты свихнулся, Монах, если полагаешь, что отсутствие страха приравнивает меня к Алейдским богам Древности! Все войско Кендры жалкая горстка неумех по сравнению с самым малочисленным взводом Аграахона.

― Тебе не нужно будет выводить войска против Кхаана.

― Что-то мне подсказывает, что и ты мне не помощник, Монах. Ведь ты не предоставишь, например, всесильную магию наподобие «Вихря чернокнижника» только на порядки сильнее, чтобы я в одиночку разгромила Великого короля и его несметную армию?

― Нет, не предоставлю. У меня нет таковой, которая сравнилась бы с мощью колдовства Кхаана, а была б, разве стал я перепоручать дело всей жизни кому бы то ни было? ― согласился он.

― И вот сейчас, мне кажется, мы наиболее близко подошли к разгадке. Седжал, что ты хочешь, чтобы я сделала?

― Ты должна найти это оружие раньше Кхаана. Оно не может достаться королю Аграахона, ― почти приказывал Монах.

― И как ты себе это представляешь? ― поражаясь обыденному тону Седжала, спросила я.

― Не знаю.

― И последний вопрос, ― выдохнула я. ― Какая тебе от этого польза?

― Никакой.

― Сломай мне ноги и руки обратно. Потом выброси в канаву за забором Вейона, и будем считать, что никто никому ничего не должен. Но я не дура идти на муки, которые хуже тысячи смертей ради твоего «никакой». Знаешь, Седжал, если ты хочешь моей искренности, научись ей сам, а до тех пор твои планы не вдохновляют меня на подвиги.

― Я Проводник Пророчеств, ― тяжело свесил голову Монах. ― Мое пророчество напрямую связано с тем, что явилось Дауру. Если его видение претворится в жизнь, то мне придется запустить свое.

― Что в нем? ― осторожно спросила я.

― Если Кхаан завладеет могуществом, сокрытым в недрах Кендры, то миру людей конец.

― Фатально. И ты должен будешь запустить это пророчество?

― Да.

― А ты можешь его не запускать?

― Даже если бы мог, то толку никакого, Рейна… Мое пророчество вписано в цепь событий, оно сбудется в любом случае, если выполнится условие первого.

― Как так?

― Цепь событий — редкость диковинная даже по меркам Равновесия. Только когда в мире людей грядут большие перемены, Равновесие запускает пророчества в строгой последовательности по смыслу, хронологии и спланированным последствиям. Сценарий пишется, по сути, для первого — ключевого, пророчества, а остальные лишь декорации и драматизм в чистом виде. Для первого пророчества проводников может быть и несколько, чтобы задумка Равновесия сбылась наверняка. Все прочие этапы запустятся по умолчанию каждый в свое время.

— Как ты обо всем этом узнал? Ты посвятил этой цепи всю жизнь?.. — догадалась я.

― Орден Проводников пророчеств лишь зовется таковым, на деле же ни один из членов этого ордена не знает ни имен, ни лиц других проводников. Мы получаем дар с рождения ли, приобретаем ли в течение жизни, но никогда не открываемся миру. Так уж вышло, что я не всегда был таким рассудительным и степенным. В своей жизни успел напортачить, как следует, и уж точно больше, чем следует, ― покаялся Монах. Не дожидаясь моего почти слетевшего с губ вопроса, он продолжил: — Именно благодаря собственной находчивости и порой подлости я владею информацией о двух моих предшественниках.

— А в твою тайну кто еще посвящен?

— Ты единственная, кто узнал о моем истинном предназначении.

― Зачем же ты рассказал мне?

― А как еще заставить тебя слушать? Если ты еще не поняла, то мы с тобой давненько уже в одной упряжке…

― Тот факт, что ты месяц выкручивал мне кости и сращивал, а потом снова выкручивал, еще не обозначает наше с тобой тесное сотрудничество. В любой момент я могу выйти, так и не начав этой игры, без зазрения совести, без каких-либо сожалений.

― Не можешь. Ты — часть наводящего или предшествующего пророчества.

― Сочиняешь на ходу, Седжал, ― разозлилась я.

Ожидая подобного ответа, он молча протянул мне свиток пергамента. Я тут же развернула и принялась читать:

«Сим письмом я, Рубен Бромли, пятый Проводник Пророчеств из священного ордена Благого Равновесия, излагаю вверенное мне судьбой пророчество и передаю в руки владельцу последующего видения, которые являются циклом об одном и том же человеке и событиях его эпохи. Моя часть — Королева Элейн — благородная, но не высокородная. В ее жилах не голубая кровь — сталь, в ее разуме не мысли — мудрость, в ее поступках не действие — решимость. Только ее рукой куется смерть или жизнь держав, только ее сердцем вершатся судьбы мира…»

— А теперь еще раз посмотри на Элейн и вновь прочти строки наводящего пророчества, а потом скажи мне, есть ли хоть щепотка изложенного Рубеном в этой королеве?.. — вопрос Монаха не прозвучал как вопрос.

— Ты пытался ее подготовить? — прежде чем осыпаться на него ворохом осуждений, уточнила я.

— А что она, по-твоему, делает здесь уже пятнадцать лет? У нее от природы по всем канонам должны были быть неплохие данные, все-таки благородная кровь, но иногда природа гениев на детях отдыхает. Там даже Эдмунд с изъяном получился, а Элейн… Ей бы родиться в семье мельника и с благодарностью принимать дарованный Всевышним Светлым кусок хлеба. Помимо того, что способности ее невелики, так еще и характер слаб, — без капли сожаления произнес Монах. — Не смотри на меня так, это ее слова. В отличие от братца она признает свою никчемность.

— Выходит, она знает, что ты собираешься посадить на трон Кендры другую?

— Она не просто знает, она молится за ту, которая возьмет на себя этот крест, а втайне пристыженно мечтает, чтобы поскорее освободиться от риска быть коронованной.

* * *