Глава 19

Граф Каменский вошёл в кабинет кесаря и поприветствовал Романова. Александр Петрович встал из-за стола, чтобы пройти навстречу Леониду Васильевичу и пожать ему руку. В какой-то момент взгляды хозяина кабинета и его гостя встретились. Романов отметил, что председатель Конституционного суда ведёт себя как ни в чём не бывало, словно не догадывается, зачем его пригласил кесарь. Но он не мог не догадываться, Романов был в этом уверен. И оказался прав, потому что сразу же после рукопожатия Каменский произнёс:

— По телефону Вы не назвали причины, которая побудила Вас встретиться со мной, сказали, что это нетелефонный разговор, но мне кажется, я знаю, о чём в нашем разговоре пойдёт речь.

— Неужели я настолько предсказуем? — с наигранным удивлением спросил Романов.

Александру Петровичу заранее был неприятен предстоящий разговор, он сильно сомневался, что ему удастся чего-либо добиться от Каменского, но выбора у кесаря не было. Хорошо, что Леонид Васильевич вообще пришёл — Романов вполне допускал, что влиятельный эльф проигнорирует его приглашение. Каменский уже подал заявление об отставке и по большому счёту являлся председателем Конституционного суда лишь формально. Он уже передал все дела заместителям, и со дня на день должен был перебраться в Петербург.

— Вы непредсказуемы, Александр Петрович, — произнёс Каменский, присаживаясь за стол. — А вот ситуация очень уж предсказуемая.

— Вы прямо с порога сыплете загадками, Леонид Васильевич, — сказал кесарь. — Мне кажется, я не совсем понимаю, о какой ситуации идёт речь.

— Готов поспорить на миллион рублей, что Вы меня позвали, чтобы поговорить о Климе Дроздове! — неожиданно выпалил Каменский.

Это было неожиданно. С одной стороны, Романов даже обрадовался, что не придётся подводить разговор к нужной теме, но с другой — это означало, что Каменский прибыл, подготовившись к непростому разговору. И минус второго пункта сильно перевешивал плюс первого.

Леонид Васильевич смотрел на кесаря и улыбался, словно наслаждаясь тем, что смог немного ошарашить Александра Петровича. Романову стало неприятно. Он ещё не отошёл от удара, который испытал, узнав, что председатель Конституционного суда был заодно с заговорщиками из «Русского эльфийского ордена». А ведь кесарь рассчитывал на сотрудничество с Каменским и предлагал тому занять должность главы Санкт-Петербурга после возможного устранения Николая Седова-Белозерского. А теперь вдруг выяснилось, что Седов-Белозерский стал главой сепаратистов как раз при помощи Каменского. Была в этом какая-то дикая ирония.

Очень уж хорошо маскировался председатель Конституционного суда — он никогда не высказывался в поддержку независимости Санкт-Петербурга, всячески подчёркивал, что является федеральным чиновником и даже несколько раз публично высказался о недопустимости амнистии для заговорщиков, ставивших себе целью распад государства. Немудрено, что именно в Каменском Романов увидел сильного, влиятельного и независимого эльфа, с которым можно было попытаться построить новые отношения между Новгородом и Петербургом.

Но всё оказалось не так радужно, и хорошо, что в итоге удалось вывести председателя Конституционного суда на чистую воду, пусть даже и совершенно случайно. И несмотря на то, что ситуация была крайне неприятной, кесарь вполне мог считать это своим очередным небольшим успехом. И обязан этим успехом Александр Петрович был мальчишке. В очередной раз. И не просто мальчишке, а наследнику рода Седовых-Белозерских. В этом тоже была ирония, да ещё какая — мальчишка, которого выгнали из семьи, назвав выбраковкой, разрушал то, о чём мечтал его дед и чего так яростно добивался отец.

«Поразительно, — подумал Романов. — Этот парень за два года сделал для страны больше, чем некоторые руководители спецслужб за всю карьеру».

— Я Вам больше скажу, — прервал раздумья кесаря Каменский. — Когда я узнал, что Дроздова похитили, я сразу понял, что за этим стоите Вы!

— И тоже были готовы поставить на это миллион? — поинтересовался Александр Петрович.

— Разумеется, — улыбнувшись, ответил эльф.

— Ну тогда будем считать, что все остались при своих. Один миллион Вы выиграли и один проиграли — к похищению Дроздова я не имею ни малейшего отношения.

— Неужели? — с нескрываемым удивлением спросил Каменский.

— Абсолютно! — ответил Романов, не удержавшись, чтобы тоже не улыбнуться, ему было приятно немного расстроить чересчур самоуверенного эльфа.

— Но тем не менее Вы позвали меня сегодня, чтобы поговорить о Дроздове, не так ли? — спросил Леонид Васильевич.

— Да, — ответил Романов. — О нём. Хоть я и не связан с похищением Дроздова, но оно мне на руку, я Вам сейчас об этом открыто говорю. И мне хотелось бы открытости и с Вашей стороны, Леонид Васильевич.

— Мне нечего скрывать, Александр Петрович. А поскольку я угадал, о чём будет наш разговор, то не мог не захватить с собой кое-что, — сказал Каменский, достал из кармана сложенный вчетверо лист бумаги и положил его на стол перед Романовым.

— Что это? — поинтересовался кесарь, бросив взгляд на лист.

— Письмо. От Константина Романовича мне. Вы можете его прочесть, я не против.

— Я не люблю читать чужие письма без особой на то необходимости, но Вы можете мне пересказать его содержание.

— Если кратко, то в этом письме просьба Константина Романовича позаботится о его адвокате.

— Забота включает в себя затирание памяти и замену воспоминаний? — не без издёвки спросил кесарь.

— Нет, что Вы, — ответил Каменский. — Замена — это слишком сложно, я не умею этого делать. Я лишь стёр воспоминания у Клима Георгиевича и всего лишь за один день, точнее, за несколько часов.

— Какая-то странная забота, не находите? Чем это помогло Дроздову?

— Константин Романович в письме попросил позаботиться об адвокате, если с самим князем вдруг что-нибудь случится. Что я и сделал после гибели Константина Романовича — пристроил Дроздова в Каталонии. Просьба стереть память за последние шесть часов шла отдельно. Я не знаю, зачем это понадобилось князю. Он попросил это сделать так, чтобы адвокат ничего не понял, объясняя это опять же заботой о безопасности Дроздова. Всё это есть в письме. Вы можете сами его не читать, отдайте специалистам, они прочтут и заодно проведут экспертизу на подлинность.

Романов на этот раз ничего не ответил; он ожидал немного другого разговора, точнее, он вообще ничего не ожидал, а собирался действовать по обстоятельствам, допуская, что Каменский будет отрицать свою причастность к затиранию памяти Дроздову. Но Леонид Васильевич ничего не отрицал, он выбрал другую тактику — пытался объяснить, что в его поступке нет ничего необычного. Таким образом он перебросил мяч на сторону кесаря — теперь Романов должен был доказывать Каменскому, что тот поступил нехорошо.

— Скажите, Леонид Васильевич, просьба магистра «Русского эльфийского ордена» так много для Вас значила, что Вы решили нарушить закон? — спросил Романов.

— Я ничего не нарушал, Александр Петрович, — спокойно ответил Каменский.

— Ну как же? Вы же сами сказали, что Седов-Белозерский попросил всё сделать так, чтобы адвокат ничего не понял.

— Это так, — согласился эльф. — Но Дроздов дал письменное согласие на ментальное воздействие с целью защиты. Его копию я тоже могу Вам прислать, если желаете.

— На защиту, но не на стирание памяти!

— Александр Петрович, не забывайте, что я судья! И я неплохо разбираюсь в законах. Поверьте, всё, что мне можно инкриминировать в этой ситуации — это нарушение профессиональной этики, всё же Константин Петрович был осуждённым за госизмену, а я председателем Конституционного суда. За такое можно лишиться должности, но не более. А с должности я уже ушёл. Что же касается стирания памяти Дроздову, Клим Георгиевич дал письменное согласие на любое воздействие, без указания подробностей. Стирание памяти очень хорошо подходит под определение «любое». Поэтому давайте уже оставим эту тему. Вы пригласили меня, чтобы спросить, стирал ли я память Дроздову? Я ответил, что стирал. Могу я Вам ещё чем-нибудь помочь?

— Вы не ответили на другой мой вопрос: просьба магистра «Русского эльфийского ордена» так много для Вас значила?

— Скажем так, я не смог отказать. Я никогда не разделял идеи ордена, о чём не раз говорил и Константину Романовичу, и его товарищам. Но я всегда уважал Седова-Белозерцева, очень уважал. И я, как эльф, просто не мог не выполнить его последней просьбы.

— Последней? А почему Вы решили, что она будет последней? У заговорщиков было право на помилование, и я собирался их в итоге помиловать. Почему последней?

— Не стоит пытаться поймать меня на неосторожном слове. Лучше прочтите письмо, в нём Константин Романович пишет, что у него есть ко мне последняя просьба. Так и написал. Я решил, что он просто больше не собирается меня ни о чём просить. Надеюсь, теперь я ответил на все Ваши вопросы?

Сказав это, Каменский улыбнулся — открыто, уверенно, дерзко. Но кесарь не собирался сдаваться.

— Вы понимаете, Леонид Васильевич, что в результате Ваших действий, мы получили гражданскую войну? — задал Романов довольно провокационный вопрос, способный сильно повысить градус беседы. — Утративший часть воспоминаний Дроздов начал рассказывать всем, что Седов-Белозерский мечтал о помиловании, а его убили федералы в камере. А ведь это не так, и Вы это понимаете. Гордыня и навязчивые идеи заставили Седова-Белозерского и его товарищей пойти на массовое самоубийство с целью спровоцировать Петербург на протесты. И Дроздов помогал руководителям эльфийского ордена договориться о дате и времени этого самоубийства. Но он этого не помнит! И всё благодаря Вам!

— Вполне допускаю такой вариант со стороны Константина Романовича, — неожиданно согласился Каменский, нисколько не обидевшись на косвенное обвинение в причастности к развязыванию гражданской войны. — Но я не думаю, что причина конфликта между Петербургом и Новгородом в этом. Возмущение петербуржцев из-за гибели уважаемых эльфийских аристократов могло стать поводом для начала противостояния, и это им стало, но никак не причиной войны.

— Можно сколько угодно рассуждать, что было поводом, а что причиной, но в итоге мы имеем то, что имеем — в стране идёт гражданская война, которая уносит сотни жизней людей и эльфов!

— Мне жаль.

— И всё? Вам просто жаль, и всё?

— А что Вы от меня хотите, Александр Петрович?

— Я хочу, чтоб Вы помогли мне остановить войну.

— Мы уже один раз разговаривали с Вами на эту тему, я не хочу лезть в политику. Да и не обладаю я таким авторитетом в Петербурге, чтобы как-то на это всё повлиять.

— Я сейчас говорю про другое. Верните Дроздову стёртые воспоминания, это поможет остановить войну, — сказал Романов.

— Извините, но я не могу, — ответил Каменский и развёл руками, выражая этим то ли сожаление, то ли безразличие.

— Можете, Леонид Васильевич, я знаю. Только Вы и можете.

— Я не про навык, Александр Петрович, а про моральные ограничения. Я не могу вернуть память Дроздову, потому что просьба Константина Романовича её стереть была, как оказалось, действительно последней просьбой уважаемого мной эльфа.

— Моральные ограничения и принципы — это хорошо, — согласился кесарь. — Только скажите мне, на Вас морально не давит понимание того, что ни в чём не повинные эльфы и люди гибнут, хотя Вы можете это всё остановить?

— Нет, это на меня не давит, — спокойно ответил Каменский. — А вот Вы пытаетесь сейчас надавить.

— Ни в коем случае! Я лишь пытаюсь спасти жизни эльфов и людей.

— Опять давите.

— Ну разве что совсем немного. Работа у меня такая, Леонид Васильевич — заботиться о гражданах Российской Федерации. И у Вас была такая же ещё недавно. Жаль, что Вы об этом забыли сразу же после отставки.

— Вы уже начинаете переходить границы, Александр Петрович, — нахмурившись, произнёс Каменский.

— Ну разве что совсем немного. Работа у меня такая, — повторил свою фразу Романов и уже в лоб задал Каменскому вопрос: — Вы поможете мне остановить гибель эльфов и орков?

В кабинете наступила гнетущая тишина. Кесарь, которому было нечего терять, вызывающе смотрел на гостя; Каменский хмурился и не спешил отвечать. Пауза затягивалась. В итоге Леонид Васильевич, понимая, что хоть что-то ответить надо, решил ответить вопросом на вопрос:

— А почему Вы думаете, что восстановление памяти Дроздову остановит войну? Откуда у Вас такая уверенность?

— Нет никакой уверенности, — признался кесарь. — Но мы хотя бы будем знать, что сделали всё возможное.

— Хорошо, — тяжело вздохнув, произнёс Каменский. — Я верну память Дроздову, но при одном условии: Клим Георгиевич сам должен меня об этом попросить.

— Думаю, с этим проблем не будет.

— Я почувствую, если его обработали. Его желание вернуть память должно быть искренним. Иначе я ничего не буду делать.

«А это уже проблема Белозерской, сделать так, чтобы Дроздов искренне захотел вернуть память», — подумал кесарь и почему-то он был уверен, что княгиня с этой задачей справится.

Вслух же он произнёс:

— Благодарю Вас, Леонид Васильевич, это будет неоценимая помощь. Когда Вы сможете это сделать?

— Думаю, завтра или послезавтра. Где сейчас Дроздов?

— В имении княгини Белозерской.

— Пусть княгиня или её доверенные лица позвонят мне, и я скажу, когда привезти Дроздова ко мне домой.

— В Новгород?

— Да, я пока ещё не переехал в Санкт-Петербург.

— Мне кажется, было бы безопаснее Вам прибыть в имение Белозерской и там всё сделать. Мы всё организуем, при помощи пространственной магии это не отнимет у Вас много времени.

— Александр Петрович, Вы попросили помочь, я сказал, на каких условиях готов это сделать. Думаю, на этом мы можем наш разговор заканчивать, — сказал Каменский и встал из-за стола. — Я жду звонка.

Хозяин кабинета и его гость обменялись холодными улыбками и распрощались, после чего Каменский быстро ушёл, оставив на столе письмо Седова-Белозерского. Романов немного походил по кабинету, развёл руками и негромко произнёс:

— Ну хоть так.

Александр Петрович не мог понять, что скрывалось за отказом Каменского отправиться в имение княгини Белозерской. Желание досадить Романову по мелочи? Способ лишний раз доказать свою независимость? Или что-то гораздо более серьёзное? Ответа на эти вопросы у кесаря не было.

Как не было и веры словам Каменского, что он стёр воспоминания Дроздову лишь из уважения к Седову-Белозерскому. Но проверить это Романов не мог, поэтому ему оставалось, если не верить, то хотя бы делать вид, что его устроили объяснения бывшего председателя Конституционного суда. И надеяться, что Белозерская согласится везти Дроздова в Новгород. В любом случае других вариантов, кроме как согласиться на условия Каменского, не было. Александр Петрович достал телефон и набрал номер.

*****

С самого утра я прогуливался в парке недалеко от своего дома и ждал звонка Александра Петровича. Ещё накануне он предупредил, что к нему придёт Каменский, и я с нетерпением ожидал известий о том, как прошёл их разговор и чем он закончился. Несмотря на то, что Тойво давно обследовал каждый сантиметр арендуемой мной квартиры на предмет «жучков», я решил не рисковать и не разговаривать с кесарем в квартире. Возможно, это смахивало на паранойю, но хотелось перестраховаться во всём — слишком уж многое стояло на кону.

К тому же на свежем воздухе было легче справляться с невероятным нервным напряжением, которое, несмотря на все мои медитации, похоже, достигло предела. Казалось, внутри меня была натянута какая-то металлическая струна, готовая лопнуть в любой момент. Я нарезал круги по парку, и это хоть немного успокаивало.

На часы я не смотрел, просто ходил по парку и ждал. Когда наконец-то раздался звонок, я молниеносно выхватил телефон из кармана и принял вызов:

— Мы поговорили, — донёсся из динамика голос Романова.

— Успешно? — выпалил я, практически перебивая кесаря, вместо того, чтобы дать ему нормально договорить.

— Относительно. Он готов помочь, но ждёт звонка от твоей бабушки, чтобы согласовать время. Я перешлю тебе сообщением номер его телефона. И ещё у него есть условия, но он сам их озвучит. Они в принципе выполнимые.

— Я сейчас же всё передам бабушке, — сказал я.

— Будут новости — звони.

После этих слов Александр Петрович сбросил звонок, а я сломя голову помчался на квартиру, чтобы через портал отправиться к бабушке с новостями. Хоть я и не знал ещё, что там за условия выставил Каменский, но раз кесарь сказал, что они выполнимые, значит, можно было считать, что мы ещё сильнее приблизились к возможному окончанию войны.

Прибыв в имение бабушки, я нашёл её в парке и передал ей номер Каменского, она тут же принялась набирать его на телефоне.

— Вы собираетесь ему звонить? — спросил я, изрядно удивившись. — Отсюда?

— Почему бы и нет? — ответила бабушка. — Я не собираюсь обсуждать по телефону ничего секретного, я лишь хочу пригласить в гости уважаемого эльфа.

Бабушка набрала номер, потом почти минуту ждала, пока Каменский примет звонок, после чего сказала:

— Леонид Васильевич! Вас беспокоит княгиня Белозерская. Да. Мне тоже очень приятно. Я хотела бы пригласить Вас в гости.

То ли бабушка так плотно прижимала динамик к уху, то ли Каменский говорил тихо, но я не слышал его слов. О том, как проходит разговор, приходилось судить лишь со слов бабушки.

— Это не займёт у Вас много времени, Леонид Васильевич, — продолжала она. — Я обеспечу Вам переход порталом. Прямо сейчас отправлю за Вами своих помощников, только скажите куда.

Затем бабушка замолчала. Она довольно долго слушала ответ, и я заметил, как улыбка с её лица медленно сползает. Княгиня Белозерская закончила слушать графа Каменского уже с каменным холодным лицом.

— Хорошо, Леонид Васильевич, я поняла Вашу позицию и перезвоню через три часа, — сказала бабушка и сбросила звонок, после чего посмотрела на меня, через силу улыбнулась и произнесла: — Вот так вот, мальчик мой, вот чем заканчивается, когда на шестьдесят лет выпадаешь из политической и общественной жизни.

— Что-то случилось? — спросил я.

— Каменский сказал, что у него нет времени и желания ехать к нам, и что Дроздова надо везти к нему в Новгород. Только сегодня Леонид Васильевич занят. Возможно, он сможет нас принять послезавтра. Надо позвонить ему через три часа, и он точно скажет.

— Послезавтра? — переспросил я, расстроившись, почему-то я был уверен, что вопрос с восстановлением памяти Дроздова решится раньше.

— Да, — ответила бабушка. — Послезавтра. Говорит, что раньше не получится и что он и так идёт нам навстречу.

— Ну хоть согласился, уже хорошо.

— Ещё у него есть условие: Дроздов должен сам его попросить восстановить память, иначе Леонид Васильевич не возьмётся за это дело.

— Но мы же договоримся с Дроздовым? — спросил я.

— Думаю, что да, — ответила бабушка и принялась набирать на телефоне чей-то номер.

Дозвонилась она почти сразу и примерно полминуты с кем-то разговаривала на карельском, затем убрала телефон и сказала:

— Мне нужно срочно отправиться в Новгород.

— В Новгород? — переспросил я. — А я с Вами?

— Нет, меня сопроводят Ристо и Дьяниш.

— Что-то случилось? Это как-то связано с Каменским?

Бабушка на секунду призадумалась; как мне показалось, она выбирала наиболее подходящие слова, после чего сказала:

— Знаешь, мальчик мой, мне кажется, что в глубине души наш уважаемый и занятой Леонид Васильевич очень хочет бросить все свои дела и примчаться сюда, чтобы нам помочь. Просто он об этом забыл. Но ничего страшного, я ему напомню.

Княгиня Белозерская улыбнулась, и было в её улыбке что-то такое… необъяснимое, от чего у меня аж мороз по коже пробежал.