Глава 13 · О том, что дети бывают разные
В круглой комнате ребенка по-настоящему не воспитаешь.
Полковник Черноморенко чувствовал себя неспокойно. Во-первых, он давно отвык от гражданской одежды, даже дома предпочитая носить старую форму, и теперь, в драных джинсах и майке с надписью «Косят зайцы траву», чувствовал себя форменным идиотом.
Точнее бесформенным.
Форму-то отняли.
Во-вторых, все было по-прежнему непонятно. Леший от наводящих вопросов отбивался. Поржавский вовсе делал вид, что не понимает, чего от него хотят. В-третьих, бумаги все оформились как-то вдруг сами, без личного Черноморенко участия, а потом и вовсе из казначейства доставили ящик с командировочными на две недели.
Просто под роспись.
И сей факт заставил напрячься не только Черноморенко.
– Может… гранатомет возьмем? – робко поинтересовался Мишка, который тоже знал, что этакая доброта со стороны бухгалтерии – ну очень плохая примета.
Черноморенко хотел было спросить, каким это образом у Мишки нарисовался неучтенный гранатомет. Но потом снова подумал и кивнул.
– Возьми, – сказал он. – На всякий случай… а то вдруг враг на коровники пойдет. Не подойниками ж нам отбиваться.
К новости ребята отнеслись серьезно, потому Черноморенко пришлось трижды придумывать вескую причину, мешавшую ему проконтролировать погрузку в старый школьный автобус. Ящики, видишь ли, у них не влезали. Ни стыда, ни совести… могли бы в мешки там завернуть, в картошку спрятать.
Все ж в их годы сам Черноморенко был куда более изворотлив и менее нагл.
А теперь сиди и думай, хорошо ли упаковали, и не сдетонирует ли там чего от жары да тряски. Солнце раскалило автобус до того, что щиты не справлялись. Вон и Мишка вытянулся, закинул ноги на ящики, расплылся по сиденью.
Кто-то дрыхнет.
Кто-то в телефон пальцами тычет, тихо душевно матерясь.
А ведь Черноморенко предупреждал, что со связью там проблемы. Но нет, решили, что если усилителей пару прихватить, то и проблемы решатся… Ага. Сейчас.
Автобус вдруг подпрыгнул на очередной кочке, а с ним подпрыгнули и ящики, что-то нервно зазвенело и в мешках, заставив Севастьянова приоткрыть левый глаз.
Правый продолжал спать.
Ну, пока автобус не остановился.
– Дядько, – слегка запнувшись, окликнул Черноморенко Богдан. – Там это… дорогу перегородили.
И сам привстал.
Ребята встрепенулись. Ехали долго, притомились даже, честно говоря.
– Сидите, – сказал Черноморенко, окинув подопечных взглядом. И брови сдвинул для грозности. – Сам разберусь. Дверь открой.
Двери с шипением распахнулись. И Черноморенко не без труда выбрался. Вот кому пришла в голову дурная идея выделить им школьный автобус? Еще и покрасили… в характерный желтый цвет.
И надпись подбелили.
Дети.
Нет, так-то оно и вправду почти дети, но все же…
Дорогу и вправду перегородили. Заборчик, знак и четверка джипов, причем два нормальных, а еще пара каких-то низеньких, что ли. Присмотревшись, Черноморенко понял, что машины просто провалились под землю.
Вокруг суетились люди.
И парочка типов в черных кожанках – Черноморенко даже удивился, неужто их до сих пор кто-то носит? – направились к автобусу.
А главное, нагло так идут.
Неспешно.
– Доброго дня. – Черноморенко решил быть вежливым, да и отсутствие формы все же несколько смущало. – А что тут происходит?
Здоровые лбы.
И глядят сверху вниз, не скрывая насмешки, чем бесят несказанно. Вот… знал Черноморенко за собой недостаток – очень уж ростом он не вышел. Даже в армию брать не хотели, мол, мелким там не место. А он же ж не виноват… правда, с годами подуспокоился вроде. Особенно когда недостаток высоты шириной плеч компенсировал.
– Дорогу, дядя, ремонтируем, – сквозь зубы протянул один. – А ты куда едешь?
– В Подкозельск. – Черноморенко вытащил из кармана платочек, которым отер лоб. Нет, день сегодня какой-то прям совсем не задался.
– Детишек везешь? – уточнил тип.
Черноморенко оглянулся, порадовавшись, что окна в автобусе все ж затонировали.
– Ага… на ферму.
– Ну да, молоко детям полезно… только это, дядя, не обижайся, но не доедешь.
– Почему это?
– Так ремонт. – Тип, который левый и помордастей, руками развел, словно извиняясь. – Дороги… Так что все.
– А техника где?
Почему-то у левого от этих слов глаз дернулся.
– Приедет еще. Ждем, – мрачно ответил он.
– Так… может… пока ждете… мы проедем? Тихонечко так. По краюшку…
– Не проедете. Лужа там.
– Где? – Черноморенко вытянул голову, пытаясь разглядеть указанную лужу. Какая-то явно была, но вовсе не тех размеров, чтоб опасение внушать. – Так это ж разве лужа-то?
– Ты не понял, дядя. – На плечо легла ладонь, которая это плечо попыталась сдавить. – Разворачивай свой тарантас и вали отсюдова, пока цел!
И главное, второй рукой тип полу приподнял, рукоять пистолета демонстрируя.
– Ты бы, – Черноморенко плечом дернул, руку скидывая, – не носил от так… а то ж с предохранителя соскочит, а там и до несчастного случая рукой подать. Отстрелишь яйца, и чего тогда?
– Умный больно? – Тип покраснел и свистнул. – Ну все, дядя… сам нарвался…
Дюжина?
Черноморенко радостно оскалился. Душа прям запела, предчувствуя хорошую драку…
– Дядь? – Из автобуса выбрался Богдан и шеей повел, плечи расправил. – А чего они?
– Не знаю чего. Но в морду получить напрашиваются…
За Богданом вылез Мишка, к счастью без гранатомета, а там и прочим интересно стало. Вот же поганцы, не могли погодить пару минут.
Эти, в кожанках, поняв, что соотношение сил изменилось, чуть притормозили.
– Вы… кто? – поинтересовался тип, убирая руку от револьвера.
А все почему?
Потому что Матвей вылез, сонно позевывая и нежно обнимая массивную тушку ручного пулемета. Нет, надо будет все ж провести инспекцию, а то выяснится, что они и ракетную установку прихватили.
Ненароком.
– Дояры, – мрачно ответил Севастьянов, разбуженный до прибытия и потому злой.
– А… это зачем? – кивнули на пулемет. – Доярам?
– Так… мы ж боевые. – Матвей погладил ствол.
– Боевые… – Тип кивнул, пытаясь изобразить понимание. Но уточнил на всякий случай: – И… за что бьетесь?
– За удои. – Черноморенко осознал, что драки не будет, и настроение опять ухудшилось. – За хорошие удои я кого угодно…
И кулак сжал, отчего тип слегка вздрогнул и даже попятился.
– А… – не успокоился он. – Чего написано «Дети»?
– Так… племянники мои. Они для меня всегда дети. Ну, мы поедем? По краюшку…
Мужики кивнули, причем одновременно.
– Грузимся, – велел Черноморенко и обвел окрестности недобрым взглядом. Душа требовала чего-то… такого. А чего именно, он понял, лишь оказавшись по ту сторону лужи. Богдан остановил автобус, и Черноморенко, выглянув, сказал:
– Не сочтите за критику, но лужа у вас какая-то несолидная. Но не переживайте, сейчас поправим.
Сила ощущала эхо родственной стихии. И оставалось лишь потянуться к ней да подтолкнуть, отворяя родники. Буроватая поверхность лужи, почти уже высохшей, забурлила, да и сама лужа принялась спешно наполняться водой. Оно, конечно, надолго не хватит, но денька на три…
– Ты чего творишь?! – возопил кто-то слишком уж истерично.
– Вы, – крикнул Черномор, – главное, технику пригоните… а то какой это ремонт да без техники.
А вот матом ругаться некрасиво.
Взрослые же ж люди… а тут дети в автобусе…
– Перепеленко! А язык показывать некрасиво. И рожи, Матвей, корчить тоже некрасиво… и вообще, взрослые же люди, в самом-то деле… четвертый десяток разменяли, а думать не научились!
– А чего они?! – подал голос кто-то из глубины автобуса. – Они первые начали!
– Стекла тонированные, – откликнулся Севастьянов, ерзая и пытаясь снова придремать. – Вас не видят…
Вот дети. Как есть дети…
– Господи, дай мне сил… – Черноморенко поднял очи к потолку автобуса, правда, ненадолго, поскольку кто-то особо одаренный закрепил на нем два перекрещенных гарпуна и пару подводных ружей. – Очень много сил…
Бер проснулся от запаха сдобы.
Запах этот чудесным образом проник в сон, который тоже был хорошим, потому что в нем Бер совершал или подвиг, или, на худой конец, героическое деяние, такое, что всех приводило в восторг. Потом, кажется, был показ мод в народном стиле и современной трактовке… Потом… потом позвали пир пировать. Вот тогда-то запах сдобы сделался совсем уж осязаемым и настоящим.
Бер дернул носом и проснулся.
– Булочку будешь? – осведомилась Таська, эту самую булочку и протягивая. Она села на край кровати и посмотрела этак, превнимательно.
– Буду, – голос после сна был хриплым, а сам Бер – мятым. По самочувствию. И тело все ломило, от макушки до пяток, особенно мизинец на левой ноге. Даже поневоле возникло подозрение, что он этим мизинцем то ли стукнулся обо что-то, то ли пытался отбиваться.
От кого?
– И молочка?
– И молочка, – согласился Бер, пытаясь избавиться от одеяла. Он всегда во сне ворочался, но сегодня, кажется, особенно. Во всяком случае, одеяло обернуло его тугим коконом, из которого и руку не высвободить.
Вот же…
Подвиг ему.
Деяние.
Героическое. Тут бы от одеяла отбиться.
– Тогда жду на кухне, – сказала Таська, поднимаясь.
– А… где… все?
– Иван на кухне, завтракает. А Сашка пошел с Аленкой гулять… точнее, провожать ее. Вчера еще. Помнишь?
Бер кивнул. Это он помнил.
Все помнил.
И как он возился, пытаясь из трех нарядов сделать один, но более-менее живой. И как что-то не получалось, а что-то получалось, но чаще нет. И он нервничал. А потом пришла Аленка и воды принесла. И отвара какого-то, который самолично в кружку плеснула и велела выпить.
И от отвара этого на Бера снизошло вдохновение.
Вот…
Он застонал.
Нет, с реконструкцией все пошло очень даже быстро. И с тканями, и с бусинами, которые девушки сказали, что сами нашьют, и со всем остальным тоже… но силы-то остались. Более того, силы требовали применения. Бера буквально раздирало от их избытка.
Он все же выпутался из одеяла и упал на пол. Появилось желание так на полу и остаться. Руки раскинуть и лежать, можно даже постонать немного. Авось кто придет на стоны, жалостливый.
Но Бер заставил себя подняться.
Натянул штаны, изрядно мятые и уже давно не чистые, но какие уж есть… надо будет все же съездить, приобрести какой одежды, а то страх смотреть.
…Император потребовал, чтобы Аленка приняла работу, и вызвался самолично проводить ее к полю. А Иван заявил, что он тут главный агроном и должен проверить самочувствие вверенной ему конопли. И Маруся, раз хозяйка, тоже должна процесс контролировать.
Они и ушли.
А вот Беру уходить не хотелось. Душа желала свершений, и, главное, вдохновение, чтоб его… вдохновение…
В зеркале отразилась мятая физиономия с торчащими волосами. Причем торчали они с одной стороны, тогда как с другой прилипли к голове.
Красавец.
Краше некуда.
– Доброго утра, – сказал Бер, выбираясь из комнаты. Как он в ней оказался, он не помнил. И судя по тому, что видит, комната эта находилась в усадьбе.
Стало быть, в усадьбе он и ночевал.
Ванька сидел на кухне и поедал булочки. Причем с аппетитом так. Брал из корзины, разрезал пополам, щедро мазал маслом, клал на одну половину масло, варенье и потом, прикрывши второй половиной, кусал.
– Доброго, – произнес он с набитым ртом. – Ты как?
– Пока не понял. – Бер потянул шеей. Шея ныла. Тело тоже ныло. Мизинец болел сильнее прежнего. Вот… все понятно, но мизинец когда пострадал?
– Садись. – Таська указала на стул. – Герой-реставратор…
Прозвучало насмешливо, но не обидно. Тем паче перед Бером тотчас поставили огромную кружку.
– Пей молочко. Оно хорошо помогает…
– Чем… меня напоили? – Бер сделал глоток, чувствуя, как проваливается внутрь молоко. И от этого молока по измученному телу расползается прохлада. – Меня так… в жизни… не штырило.
– Это я заметил, – сказал Иван.
– Зелье…
– Я понял, что не кефир.
– Аленка сказала, что оно должно вызвать прилив сил. И каналы расширяет. И вообще полезно очень.
– Ага. – Бер осушил-таки кружку и почувствовал, что стало легче. И опять захотелось есть. Просто со страшной силой.
– На вот… творожок. – Таська поставила под нос огромную миску с горой творога. – Могу сметаной полить или там вареньем…
Творог Бер тоже не любил.
Раньше.
Но сейчас просто кивнул и подвинул миску поближе. Голод… да он в жизни настолько голодным не был. И ел жадно, почти не ощущая вкуса. И когда Иван заботливо сунул в руку булку, только и сумел кивнуть.
– Потом… после… нарядов… когда они ушли… что было-то?
– Что было? – Таська поставила огромную кружку, но уже с чаем. – Запивай, герой… А было… ты потребовал карету.
– Карету? – Бер искренне попытался вспомнить, на хрена ему карета.
– Сказал, что на машине и тем паче танке, даже с росписью если, будет неаутентично. И что ты – за историческую достоверность, а потому тебе нужен возок или хотя бы карета…
– И? – В душе шелохнулось нехорошее предчувствие.
Очень нехорошее…
Он прям представил, как стоит на крыльце особняка и орет с трагическим надрывом: «Карету мне! Карету…»
А ведь мама еще когда предупреждала, что употребление малознакомых зелий до добра не доводит.
– Карета у нас была, – спокойно произнесла Маруся. – Очень старая… ее еще мой дед думал реставрировать, да как-то все руки не доходили. А продать… в том состоянии за нее давали гроши.
Карета, стало быть, нашлась.
И если гроши, то… выходит, сильного ущерба чужому имуществу Бер не причинил. Все легче.
– А теперь…
– Теперь? – Таська вдруг взъерошила волосы. – Не знаю, насколько у тебя получилось аутентично, но, как по мне, круто неимоверно. Правда, есть нюанс…
– Какой? – насторожился Бер.
– Кого запрягать будем? – ответила Маруся. – Лошадей у нас нет… Иван предложил с быками поговорить, но…
Менельтор от этого предложения еще глубже в тоску впадет, а у Яшки вид не тот, да и вообще… карета с быками – это совсем не то.
– Вообще-то, Сашка загорелся запрячь в нее медведей… говорит, что всю жизнь мечтал покататься на дрессированных медведях…
Твою же ж…
Карета стояла во дворе.
Классическая такая… начала девятнадцатого века, может, чуть раньше. С исторической достоверностью, конечно, так себе вышло, но карета впечатляла.
Черное дерево лоснилось, будто его лишь вчера лаком покрыли. Сияла золотом резьба. Поблескивали краски гербов, тоже свежие… А их Бер как воссоздал?
Он не помнил.
Он ни хрена не помнил, и…
– Слушай. – Дверца приоткрылась, и из кареты высунулись его императорское величество. – А мне такую сделаешь? Для мамы?
– Угу… сразу после того, как разберусь, как я эту сделал… – Бер потянулся к силе. Странно, но она была, и даже ответила, прокатилась, анализируя.
Эхо вчерашних заклинаний еще не растворилось.
Ага, все просто. Дерево от старости рассохлось, кое-где трещины пошли. Короед опять же поработал. Но тут Бер просто стянул и зарастил, что рассохлости, что трещины. Металл восстановил… а вот поверхность…
Это заклинание ему никогда не удавалось.
Банально не хватало сил.
А теперь вот, выходит, хватило… и на такой площади.
Бер сунулся внутрь, убеждаясь, что и бархатная обивка выглядит так, будто ткань натянули неделю-две тому…
– Офигеть, – выдавил он. – Это все я?
– Ты. – Император выбрался из кареты. – А кто еще…
– А… потом?
– Потом? – Таська нежно погладила огромное колесо. – Потом ты выбрался, руку простер и сказал, чтоб следующую давали… ну и рухнул. Я тебя и отнесла…
Стыдно.
Наверное.
Или нет? Бер еще не решил.
– Ладно. – Александр похлопал по карете. – Это все, конечно, безумно красиво, но вопрос остается открытым… лошадей мы где возьмем?