Глава 35

Глава 35

Дом старосты нам подсказала женщина в простом крестьянском платье, подгоняющая упрямую козочку. Так что не прошло и четверти часа, а мы уже договаривались с мужчиной о том, как бы нам забрать ключ. Кажется, он и сам рад был избавиться от многолетней ноши.

Ключ у старосты нашелся быстро, мужик оказался немногословным, но не злым: выслушал, хмыкнул, порылся в ящике стола и протянул ржавый ключ на веревочке без единого лишнего слова. Только поглядел вслед с тем выражением, каким смотрят на людей, которые делают что-то не вполне умное, но сами потом будут в результатах своих действий виноваты.

Замок поддался не сразу. Морозов возился с ним минуты три, пока я стояла рядом и делала вид, что просто смотрю по сторонам, а не думаю о том, что сейчас откроется дверь дома, где я провела первые годы жизни, и я не вспомню про него ровным счетом ничего. Потом что-то хрустнуло, замок сдался, и дверь открылась с таким оглушительным скрипом, что, наверное, его было слышно в соседней деревне.

Внутри пахло пылью, старым деревом и чем-то едва уловимым, похожим на сущеные травы или незнакомые пряности. Сумерки снаружи уже сгущались, и в доме стояла такая темень, что я на пороге испуганно остановилась.

- Подожди тут, - сказал Алекс и шагнул куда-то в темноту.

Через минуту в дальнем углу затеплился огонек, это Морозов нашел огарок свечи на подоконнике и, судя по всему, еще и огниво где-то раздобыл.

Я вошла и огляделась. Дом выглядел так, как на картинках выглядели старенькие деревенские избушки еще дореволюционной эпохи. Одна комната, небольшая. Стол, две лавки, печь в углу, полка над ней с пустыми горшками. Занавески на окнах выцвели до полной безликости. Половицы рассохлись. В углу - детская люлька, и вот на нее я смотрела дольше, чем на все остальное. Кто-то качал меня в этой люльке, и я не помню, как выглядели руки этого человека. Да и как выглядел сам этот человек тоже...

- Здесь можно ночевать, - с явным облегчением сообщил Морозов. Он решительно осмотрел печь, заглянул в трубу. - Печь целая, дрова найдем.

- А ты хозяйственный, - с улыбкой заметила я.

- Кто-то же должен быть, - невозмутимо пожал плечами Алекс.

Дрова нашлись в сарае за домом, немного, но на ночь хватило бы. Пока Алекс занимался печью, я ходила по комнате и трогала вещи: полку, стол, рассохшийся подоконник. Ждала чего-то, но так и не дождалась.

Потом Алекс затопил печь, по комнате пошло тепло, и стало почти уютно. Мы доели остатки пирогов из узелка, и Морозов пристроился на лавке у стены, вытянув ноги, а я сидела у стола и смотрела на огарок свечи, который оплывал медленно и ровно.

- Спи, Лиз, - посоветовал Морозов. - Завтра рано вставать.

- Знаю.

- Тогда почему не спишь?

- Думаю.

- Слышу, - ухмыльнулся Алекс. - Думаешь громко.

Я хотела что-то ответить, но не успела: за окном что-то хрустнуло. Мы оба замерли. Потом еще раз, и еще, и я различила осторожные шаги по двору. Морозов уже стоял у двери, готовый отражать нападение неизвестного противника, вот только в дверь неожиданно постучали. Тихо, почти робко: три удара, пауза, еще два.

Мы переглянулись. Алекс шагнул к двери первым, но я опередила его, не знаю зачем, просто почувствовала, что мне надо открыть самой. На пороге стояла молодая послушница. Та самая, что впускала нас в приют утром, с круглым лицом и аккуратным платком, только теперь поверх рясы был накинут темный плащ, а глаза испуганно оглядывали помещение.

- Вы действительно Елизавета Воронцова? - шепотом спросила она, хотя и так прекрасно знала ответ.

- Да.

Она быстро огляделась, шагнула в сени, и я закрыла за ней дверь. При свете свечи она выглядела еще моложе, чем я ее запомнила, на вид ей было лет восемнадцать, не больше. Руки девушки сжимали что-то под плащом.

- Меня зовут сестра Клара, - сказала она. - Я не должна была приходить. Сестра Аграфена не знает. Если узнает, меня отошлют в дальний приют, это точно.

- Зачем пришли? - тихо спросил Морозов.

Она покосилась на него, потом снова на меня, вытащила из-под плаща что-то и протянула, осторожно, обеими руками, будто это было что-то не то очень хрупкое, не то крайне опасное.

Медальон на тонкой цепочке. Серебряный, потемневший от времени, с рельефным рисунком на крышке: две птицы, сложившие крылья, и что-то вроде короны над ними.

- Это было у вас на шее, когда вас привезли в приют, - сказала послушница. - Настоятельница Гертруда сняла его в первый же день. Сказала, что так надо. Что он может привлечь внимание ненужных людей. Хранила в своей шкатулке, под ключом. Когда она умерла, шкатулку должны были отдать в монастырскую казну, но я успела раньше. Я не знала тогда, правильно ли поступаю. Теперь думаю - правильно. Вы не спрашивайте только, откуда я все это узнала, просто поверьте...

Я смотрела на медальон у нее в ладонях. Брать его было страшно, непонятно почему. Просто страшно, и все. Но и не взять было боязно, вдруг это моя единственная возможность что-то узнать.

Украшение оказалось тяжелее, чем казалось на вид. Металл холодный, гладкий, цепочка тонкая, давно потемневшая. Я раскрыла крышку, внутри оказался крошечный портрет, не больше ногтя. Женщина со светлыми волосами, серьезным взглядом и чуть поднятым подбородком. С таким выражением лица, будто художник поймал ее в момент, когда она собиралась что-то сказать, но раздумала.

Горло перехватило.

- Это моя мать? - сдавленно спросила я.

- Я не знаю, - призналась сестра Клара. - Я не видела ваших родителей. Но медальон был с вами, это точно, значит, кто-то его вам надел.

- Почему Гертруда его прятала?

Послушница замялась.

- Она не говорила прямо. Но я однажды слышала, как она разговаривала с Ольгой, ну, с той, что живет у северной стены. Говорила, что пока девочка не знает, кто она, она в безопасности. Что некоторые вещи лучше не помнить.

- А что случилось с ее родителями? - будто невзначай поинтересовался Морозов. Голос ровный, нарочито безразличный. Я уже знала, что именно так он говорит, когда ответ для него важен.

Сестра Клара опустила взгляд.

- Я не все знаю, - сказала она. - Только то, что слышала. Это ведь случилось уже после того, как вы покинули приют... Гертруда говорила об этом один раз, и не со мной, а с другой сестрой, старше меня. Я случайно подслушала.

- Говорите, - тихо попросила я.

- Их нашли в лесу, - произнесла послушница медленно, будто вымучивая каждое слово. - На следующий день после той ночи. Оба мертвые. Но дознаватели сказали, что причина смерти непонятная, не болезнь, не смертельная рана, не дикий зверь. Просто умерли, и все, как будто что-то забрало у них жизнь разом. Расследование закрыли быстро, и никто потом об этом не говорил. Гертруда была уверена, что их убили. И что девочку искали тоже. Поэтому и медальон спрятала, чтобы не нашли по нему.

На несколько мгновений воцарилась тишина. Я даже вдох сделать боялась, только смотрела на тлеющий огарок, затаив дыхание.

- Кто убил? - резко спросил Алекс.

- Этого она не знала. Или не говорила, - послушница встала. - Я больше ничего не знаю, честное слово. Мне надо идти, если хватятся до утренней молитвы, будет плохо.

Она накинула капюшон.

- Простите, что не отдала раньше. Я боялась. До сих пор боюсь, если честно. - Девушка помолчала. - Но это ваше. Значит, вам и решать, что дальше делать.

Я хотела ее поблагодарить, но слова почему-то не шли. Только кивнула. Она кивнула в ответ и скользнула в темноту за дверью.

Я стояла посреди комнаты с медальоном в руке. Алекс тоже не двигался, стоял у стены и молчал. Я снова открыла медальон. Женщина со светлыми волосами смотрела с крошечного портрета с тем же серьезным выражением.

Мама...

Я не помнила ее лица. Не помнила голоса. Не помнила рук, тех самых, что надели мне на шею этот медальон когда-то. И теперь уже никогда не вспомню, потому что вспоминать некого: родители умерли в лесу, в одну ночь, по причине, которую дознаватели не смогли или не захотели назвать.

Жизнь забрали разом. Что это вообще значит - жизнь забрали разом?

Я закрыла медальон, открыла, закрыла снова, и вдруг поняла, что руки дрожат. Не сильно, просто мелкая, противная дрожь, которую не унять, сколько ни сжимай пальцы. Я на всякий случай сжала, не помогло. Дрожь поднялась выше, добралась до плеч, и дышать стало как-то неудобно, будто грудная клетка вдруг стала на размер меньше.

Я не плачу. Я вообще почти не плачу, я из тех, кто стискивает зубы и идет дальше. Но здесь некуда было идти. Здесь был только старый дом, огарок свечи, остывающая печь и медальон с портретом женщины, которую я не помню.

- Лиз, - позвал Алекс.

- Все нормально, - с трудом выдавила я.

Голос звучал хрипло, как чужой. Я попыталась вдохнуть, вышло коряво, с каким-то всхлипом, которого я не планировала. Дрожь добралась до подбородка, и я сжала зубы, но это не помогало, потому что где-то внутри что-то уже сломалось и не собиралось чиниться просто потому, что я этого хотела.

Вся эта неделя: академия, портал, лес, старуха с клюкой, закрытые ворота приюта, заколоченные окна этого дома, - все это вдруг навалилось разом. И, кажется, эта ноша оказалась для меня слишком тяжелой.

Я села прямо на пол, у стены, потому что до лавки было далеко, а ноги почему-то перестали слушаться. Прижала медальон к груди и уставилась в темный угол.

- Их убили, - с горечью прошептала я. - Их убили, и я даже не знаю за что. Они прятались здесь, в этой деревне, они боялись чего-то, они отдали меня переночевать к соседке, и это, наверное, спасло мне жизнь, и они это знали, знали, что, может, не увидят меня больше, и все равно отдали, потому что так было нужно, и я не помню ни одной минуты с ними, ни одной, а они...

Голос сломался окончательно. Я замолчала, потому что продолжать было невозможно, в горле стоял такой ком, что я и дышала с трудом.

Алекс опустился рядом, не сказал ничего. Не начал объяснять, что все будет хорошо, и за это я была ему благодарна, потому что если бы он сейчас сказал, что все будет хорошо, я бы, пожалуй, его ударила. А он просто сел рядом.

Я всхлипнула, потом еще раз, а потом уже перестала считать, потому что стало не до счета. Горячие, злые слезы градом катились по моим щекам. Я никак не могла на это повлиять, мне до одури не хотелось казаться слабой перед Морозовым, но я продолжала рыдать.

Алекс положил руку мне на плечо. Осторожно, будто не был уверен, можно ли. Убедившись, что я не отстранилась, придвинулся чуть ближе, приобняв меня и прижав к себе. Его горячее дыхание обжигало макушку, а он, не обращая внимание на разбушевавшийся за окном ветер, шептал:

- Ты имеешь право на слезы, Лиз. Не держи в себе, пожалуйста. Такое лучше отгоревать...

Я не ответила. Просто сидела и дышала как получалось, неровно, с паузами, как человек, который долго бежал и только теперь остановился.

Алекс не говорил, что достаточно слез, что надо взять себя в руки, что утро вечера мудренее. Сидел рядом и молчал, осторожно прижимая меня к себе и изредка поглаживая по голове, как гладят маленьких детей, когда пытаются успокоить.

Постепенно дрожь унялась, дыхание стало ровнее. Слезы кончились сами собой, кажется, просто иссякли. Я откинула голову к стене и закрыла глаза.

- Прости, - прошептала я.

- За что?

- За это, - я неопределенно повела рукой.

- Не за что извиняться, Лиз.

Свеча на столе догорала: огонек стал маленьким, почти прозрачным. В печи тихо потрескивали угли. За окном была глубокая и темная деревенская ночь, тихая, если не считать далекой совы где-то в полях.

Алекс сидел рядом и смотрел на огонек, а я смотрела на него. На его красивое лицо, по которому плясали отблески крохотного пламени, на то, как он сидит, не пытаясь казаться кем-то, кем не является. На бывшего врага, который остался рядом, когда мог уйти на лавку и притвориться спящим.

- Морозов, - позвала я.

- Мм?

- Зачем ты это делаешь?

Он повернул голову. Посмотрел на меня, серьезно, без привычной усмешки.

- Что именно?

- Возишься со мной, помогаешь. Я тебе никто, ты мой соперник по скачкам и головная боль по всем остальным вопросам. Мы друг друга терпеть не можем. Зачем ты остаешься?

Некоторое время он задумчиво молчал.

- Не знаю, - с улыбкой отозвался он. - Было бы проще уйти. Наверное, надо было уйти ещё в лесу.

- Надо было, - согласилась я.

- Не ушел.

- Не ушел, - повторила я.

Мы смотрели друг на друга. Огонек свечи дрогнул, и по стенам поползли дрожащие тени. Алекс осторожно коснулся моего лица тыльной стороной ладони, почти невесомо, и я не отстранилась.

А потом он медленно наклонился ко мне, замер на мгновение, будто спрашивая, оттолкну или нет. Не оттолкнула, не хотела. Только смотрела в его ясные глаза, а внутри все дрожало от волнения. Его губы были теплыми, и он пах деревом и дымом, и я подумала мельком, что это, пожалуй, самый странный момент в самом странном дне самой странной недели в моей жизни.

Алекс отстранился первым. Если бы не полумрак, я готова была поспорить, что он выглядел смущенным.

- Это... - хрипло начал он. - Я не собирался...

- Я заметила...

- И?

Я посмотрела на него. На серьезное лицо без обычной насмешки, на огонек, отражавшийся в потемневших глазах.

- Просто заметила.

Свеча на столе мигнула и погасла. В комнате стало темно, единственным источником света был красноватый отблеск углей из печи.

Алекс не двигался. Я тоже не решалась пошевелиться.

- Ложись спать, Лиз, - сказал он наконец, тихо, почти неслышно.

- Ты тоже.

- Лягу.

Я нашла в темноте его руку, не нарочно, просто они оказались рядом, и он не убрал свою. Так мы и сидели еще немного, пока угли в печи не потемнели, пока не остались только темнота и тишина.

И холодный медальон в моей руке, единственное доказательство того, что у меня были родители. Они боялись, прятались, отдали меня ночевать к соседке, и этим спасли. Они любили меня, наверное, хотя я этого не помню. Но медальон остался, и в нем был самый дорогой портрет, который только был в моей жизни.

На сегодня этого было достаточно. Завтра будет другой день, и в нем будет дорога обратно, и академия, и все остальное. Но сейчас была только крохотная избушка, темная ночь за окном и Морозов, который зачем-то меня поцеловал.

Я закрыла глаза.