ГЛАВА 12

Дэймос

Видеозвонок начинается ровно в восемь вечера.

Сижу в кабинете, перед тремя мониторами. На центральном – лица Дункана и Максвелла, разделённые на два квадрата. Дункан в своём офисе в Лондоне, Максвелл – дома в Цюрихе. Оба в костюмах, оба с каменными лицами.

Оба уже приняли решение.

Я вижу это по их глазам.

– Дэймос, – начинает Дункан, и голос звучит формально, дистанцированно, как у адвоката, зачитывающего приговор. – Спасибо, что нашёл время для разговора.

– Давай ближе к делу, Дункан, – говорю я холодно. – Ты выходишь из сделки. Правильно?

Он молчит секунду, потом кивает.

– Да. Мы оба выходим. Швейцарский банк активировал защитную оговорку в контракте час назад. Escrow-счёт заморожен. Акции будут проданы в течение сорока восьми часов для защиты интересов банка.

– Защиты интересов банка, – повторяю я медленно. – Или защиты ваших интересов?

Максвелл вмешивается – голос ровный, профессиональный:

– Дэймос, это не личное. Контракт чёткий. Репутационные риски дают банку право на немедленную заморозку и ликвидацию активов. Скандал с твоей женой попадает под эту категорию.

– Скандал с моей женой, – повторяю я, и слова звучат как яд. – Она была на OnlyFans несколько лет назад и это можно доказать. Это её прошлое. Это не имеет отношения к ATLAS.

– Имеет, – говорит Дункан жёстко. – Потому что ты – лицо компании. Твоя репутация – это репутация ATLAS. И когда весь мир обсуждает, что жена основателя продавала себя онлайн, это влияет на восприятие компании.

– Она не продавала себя, – бросаю я холодно. – Она публиковала контент, пусть и слегка откровенный, но не выходящий за рамки. Она там в купальнике и белье лишь и все это было легально. На легальной платформе.

– Для наших клиентов разницы нет, – отвечает Максвелл. – Наши партнёры консервативны. Они работают с семейными капиталами, с фондами, которые избегают любых скандалов. Если бы это была просто модель – ладно. Но OnlyFans? Это ассоциируется с порноиндустрией. Наши партнёры этого не простят.

– Значит, вы бросаете меня из-за того, что ваши партнёры ханжи? – спрашиваю я, и голос поднимается.

– Мы не бросаем тебя, – говорит Дункан устало. – Мы выполняем условия контракта. Банк принял решение. Мы не можем его отменить.

– Не можете или не хотите?

Тишина.

Дункан отводит взгляд.

Максвелл смотрит прямо на меня.

– Дэймос, – говорит он тихо. – Мы пытались. Звонили в банк. Просили отсрочку. Но они непреклонны. Контракт даёт им право действовать немедленно. И они действуют.

– И акции? – спрашиваю я. – Тридцать процентов ATLAS. Куда они пойдут?

– На открытый рынок, – отвечает Максвелл. – Банк продаст их тому, кто предложит лучшую цену.

– А если этим «кто-то» окажется Кайс аль-Мансур?

Дункан вздыхает.

– Тогда он получит акции. Юридически мы не можем этому помешать.

Смотрю на них обоих – на этих людей, с которыми я начал сотрудничество, которым доверял, которые обещали поддержку.

И понимаю: они уже знают.

Знают, что Кайс скупит акции.

Знают, что это была ловушка с самого начала.

И ничего не сделали, чтобы предупредить меня.

– Вы знали, – говорю я тихо. – Знали, что он планирует.

Дункан качает головой.

– Нет. Мы не знали о скандале. Но… – он замолкает.

– Но что?

– Кайс связывался с нами три недели назад, – признаётся Максвелл. – Предлагал купить нашу долю в сделке, если мы выйдем. Мы отказали. Но теперь понимаю: он знал. Знал, что скандал произойдёт. Ждал момента.

Закрываю глаза и совершаю глубокий вдох.

– Вы могли предупредить меня.

– Мы не знали, что это связано, – говорит Дункан. – Думали, это просто его обычные манипуляции.

– Обычные манипуляции, – повторяю я. – Понятно.

Встаю из-за стола.

– Дэймос… – начинает Дункан.

– Разговор окончен, – говорю я холодно. – Спасибо за ваше время, джентльмены.

Отключаю видеозвонок.

Стою посреди кабинета, смотрю на чёрный экран.

И понимаю: я только что потенциально потерял тридцать процентов своей компании.

Не из-за плохих решений.

Не из-за провала сделки.

А из-за того, что Кайс оказался умнее.

Быстрее.

И безжалостнее. В конце концов, хитрее. И мне херово от того, что я чувствую себя слабым неудачником и не знаю, как смыть с себя это клеймо. И мне чертовски стыдно, что я и Мию не смог уберечь от этого позора. Но я, мать ее, не выдерживаю эти эмоции…просто не могу. В такие моменты я выбираю один путь – забыться.

***

Не могу уснуть. Лежу в кровати, которая внезапно кажется слишком большой, слишком пустой без Мии. Смотрю в потолок и слушаю тишину, давящую на грудь тяжелее любого груза, и понимаю, что сон не придёт. Не сегодня, может быть, никогда, пока я не выпущу эту ярость, эту боль, это чёртово отчаяние, разъедающую меня изнутри. Встаю, иду к бару, снова наливаю виски – первый стакан, второй, третий, я пью не останавливаясь, пытаясь залить алкоголем дыру, которую оставила её ложь, но виски не помогает, только разжигает пустоту сильнее, превращает её в зияющую пропасть, и я роюсь в ящике стола, нахожу то, что не трогал месяцы, с тех пор как появилась Мия: маленькую прозрачную капсулу, которую раньше принимал перед особенно тяжёлыми ночами в Lac Noir, когда нужно было отключить мозг и позволить телу взять контроль. Кладу капсулу на язык, запиваю виски, и через несколько минут чувствую, как края реальности размываются, как мысли становятся вязкими, как ярость превращается во что-то более управляемое, более тёмное.

Мне нужно пойти туда. Пойти и отключиться.

Lac Noir встречает меня знакомой темнотой. Той особенной, бархатной темнотой, которая скрывает лица и обнажает желания, той темнотой, в которой можно забыть, кто ты есть, и стать тем, кем хочешь быть хотя бы на несколько часов. Я захожу внутрь, чувствую, как музыка обволакивает меня низкими басами, как запах дорогого алкоголя и ещё более дорогих духов смешивается с чем-то тёмным и запретным, и на секунду, всего на секунду, я позволяю себе выдохнуть.

Здесь я знаю правила.

Здесь всё просто.

Здесь нет лжи, потому что никто не притворяется, что это что-то большее, чем удовольствие.

Охранник у входа кивает мне, я прохожу мимо него в главный зал, где люди в масках двигаются в полумраке, силуэты сливаются и расходятся, как волн. Направляюсь к бару и заказываю виски, алкоголь затуманивает голову, притупляет острые края ярости, превращает мысли в вязкую массу.

Тридцать процентов.

Я потерял тридцать процентов ATLAS.

Из-за неё.

Из-за того, что она солгала.

Из-за того, что я ни черта проверил.

Из-за того, что влюбился.

Бармен ставит передо мной стакан, и я выпиваю залпом, чувствую, как виски обжигает горло, оседает тяжестью в желудке, и заказываю ещё один, потому что недостаточно пьян, недостаточно одурманен, чтобы забыть, как Мия стояла передо мной голая, отчаянная, готовая на всё, лишь бы я не выгнал её, и как я назвал её шлюхой, и как я чувствовал себя одновременно победителем и чудовищем.

Я не должен был так говорить.

Не должен был так жестоко.

Но она заслужила.

Заслужила?

Или я просто мстил ей за то, что она сделала меня уязвимым?

За то, что я позволил себе влюбиться, хотя знал, так и знал, что любовь – это зло, что она делает тебя слабым, что она даёт другим оружие, которым они могут тебя уничтожить.

Пью второй стакан медленнее, смотрю на людей вокруг: пары, танцующие слишком близко, мужчины и женщины, которые исчезают в тёмных коридорах, ведущих в приватные комнаты, где происходит то, о чём не говорят на свету. Может быть, это и есть правда, может быть, всё остальное – любовь, доверие, привязанность – иллюзия, а вот это, контракты без эмоций, тела без обязательств, удовольствие без последствий – единственное, что реально.

– Дэймос Форд, – голос рядом, женский, низкий, с лёгким акцентом, который я не могу определить. – Давно не виделись.

Разглядываю женщину в чёрной, кружевной маске, закрывающей верхнюю часть лица, оставляющей видимыми только губы, накрашенные тёмно-красной помадой. Она стоит рядом со мной, опирается на барную стойку, и тело её обтянуто чёрным платьем, которое оставляет открытыми плечи и спину, и я смотрю на неё, пытаюсь вспомнить, кто она, но алкоголь и ярость мешают думать ясно.

– Извини, – говорю я, – не узнаю.

– Изабелла, – она интимно смеется. – Мы хорошо поиграли здесь полгода назад. Ты не помнишь?

Изабелла.

– Вспомнил, – говорю я коротко.

– Слышала, ты женился, – продолжает она, садится на барный стул рядом, скрещивает ноги, и платье задирается выше, обнажая бедро. – Поздравляю. Или соболезную? Судя по тому, что ты здесь, в три ночи, пьяный и один, скорее второе.

– Что ты хочешь, Изабелла?

Она наклоняется ближе, рука ложится на моё плечо. Легко, почти невесомо, но я чувствую тепло её ладони через ткань рубашки.

– Хочу помочь тебе забыть, – шепчет она. – Хотя бы на несколько часов. Ты выглядишь так, будто тебе это нужно.

– И что ты предлагаешь? – спрашиваю я, и голос звучит равнодушно, хотя внутри всё кипит.

Она улыбается, встаёт, протягивает руку:

– Пойдём. Покажу.

Смотрю на её руку с красными длинными ногтями и часть меня кричит: не делай этого, не предавай Мию, не становись тем, кем она думает ты являешься, но другая часть, та, что ранена и зла, та, что хочет причинить боль в ответ, отвечает: она предала тебя первой.

Белла ведёт меня через зал, мимо людей в масках, мимо пар, потерявших контроль, мимо всего этого хаоса, замаскированного под свободу, и мы поднимаемся по лестнице на второй этаж, где находятся приватные комнаты. Стены здесь звуконепроницаемые, а то, что происходит внутри, остаётся внутри.

Она открывает дверь в одну из комнат: я узнаю её, узнаю кровать с чёрными шёлковыми простынями, зеркала на потолке, приглушённый свет, льющийся откуда-то снизу, окрашивая всё в красноватые тона. Мы заходим, и дверь закрывается за нами с тихим щелчком, отсекая мир снаружи.

Изабелла поворачивается ко мне, и руки скользят вверх, расстёгивают молнию на спине платья, и ткань падает на пол, оставляя её в чёрном кружевном белье. Она красивая, она знает, что красивая, и использует это как оружие, шагает ко мне медленно, уверенно, как хищник, который знает, что добыча уже поймана.

– Ты такой горячий, когда так напряжён, – говорит она тихо, руки ложатся на мою грудь, начинают расстёгивать пуговицы рубашки. – Но ты слишком напряжён. Позволь мне помочь.

Стою и смотрю на неё, и внутри царит война: часть меня хочет оттолкнуть её, хочет уйти, хочет вернуться к Мии, но другая часть, та, что пьяна и зла, та, что хочет забыть, хочет причинить боль, молчит и позволяет Белле раздевать меня.

Рубашка падает на пол. Её руки скользят по моей груди, по плечам, по спине, и прикосновения уверенные, профессиональные, она знает, что делает, знает, как довести мужчину до точки, где мозг отключается, а тело берёт контроль.

Но я не чувствую ничего.

Не чувствую желания.

Не чувствую возбуждения.

Только пустоту.

Потому что это не она.

Это не Мия.

Это не её руки.

Не её запах.

Не её тело.

Изабелла замечает это. Конечно, замечает, она профессионал, и отстраняется, смотрит на меня с любопытством:

– Ты думаешь о ней?

– Нет, – лгу я.

– Врёшь, – улыбается она. – Но ничего. Я могу заставить тебя забыть.

Шлюха толкает меня на кровать. Я падаю на спину, смотрю на неё снизу вверх, и она забирается на меня, садится сверху, бёдра прижимаются к моим, руки упираются в мою грудь. Девушка наклоняется так, что её волосы падают на моё лицо, и шепчет:

– Закрой глаза. Представь, что я это она. Представь, что это твоя жена сидит на тебе. Что она просит прощения. Умоляет тебя простить…Что она хочет тебя.

Мия.

Да, Мия так делала.

Садилась на меня сверху, смотрела мне в глаза, двигалась медленно, заставляя меня сходить с ума от желания.

Изабелла начинает двигаться. Медленно, ритмично, бёдра скользят по моим, и я чувствую тепло её тела через ткань брюк. Чувствую, как она пытается разжечь во мне то, что угасло и закрываю глаза, потому что если буду смотреть на неё, если буду видеть чужое лицо, чужие глаза, чужую улыбку, то не смогу возбудиться. Хотя это итак сложно, после всего, что я употребил внутрь.

Представляю Мию.

Представляю, как она сидит на мне.

Как смотрит на меня с той смесью страха и желания.

Как кусает губу, когда я вхожу в неё.

Как стонет моё имя.

И тело реагирует, наконец-то реагирует, Изабелла чувствует изменение и смеётся тихо:

– Вот так. Вот так, Дэймос. Забудь о ней. Забудь обо всём.

Но я не могу забыть.

Даже сейчас, когда чужие руки скользят по моему телу, когда чужие губы целуют мою шею, когда это юзанное тело движется на мне, пытаясь вызвать реакцию, я думаю о Мии.

Что я делаю?

Что, блядь, я делаю?

Я злюсь на неё за то, что она использовала секс, чтобы получить прощение.

А сам что делаю сейчас?

Использую другую женщину, чтобы забыть ту, которую люблю?

Это не лучше.

Это хуже.

Потому что Мия хотя бы пыталась спасти то, что между нами.

А я просто мщу.

Изабелла наклоняется ниже, губы у моего уха:

– Скажи моё имя, – шепчет она. – Скажи, что хочешь меня, Дэймос.

Открываю глаза и смотрю на Беллу, осознавая, что не могу сделать это.

Или могу?…