ГЛАВА 13

Мия

Лежу в своей спальне и считаю трещины на белой штукатурке, пытаюсь дышать ровно, но каждый вдох даётся с трудом, как будто кто-то сидит на моей груди и давит, давит, давит. Слёзы уже закончились час назад, или два, или три, я потеряла счёт времени, потому что в темноте все минуты одинаковые, все одинаково бесконечные.

Он назвал меня шлюхой.

Выгнал из спальни.

Сказал, что не может на меня смотреть.

Телефон лежит рядом на тумбочке, экраном вниз, и я не трогаю его уже час, потому что боюсь увидеть новые сообщения, новые комментарии, новые статьи о том, какая я ужасная, как я разрушила репутацию Дэймоса, как я позорю его, и не хочу читать это, не хочу видеть, как мир разрывает меня на куски.

Но телефон вибрирует, и я вздрогнув, хватаю его дрожащими руками.

Алекс.

– Алло?

– Мия, – голос Кинглси достаточно ровный и деловой, без эмоций, как всегда. – Мне нужно показать тебе кое-что.

– Алекс, я не могу сейчас…

– Это важно, – обрывает он. – Очень важно. Открой видеофайл в чате.

Сердце пропускает удар: я снова увижу Мишу?

– Мне жаль, Мия, – говорит он тихо. – Но ты должна это увидеть.

– Что?

Я открываю видео и экран заполняется изображением. Я вижу тёмное помещение, люди в масках, музыка, пульсирующий свет, и я узнаю это место, узнаю по описанию, которое слышала от Эвы, от других девушек, которые работали в подобных местах.

Lac Noir.

Закрытый клуб.

Тот самый, куда Дэймос ходил до меня.

– Зачем ты показываешь мне это? – шепчу я, и сердце начинает биться быстрее, потому что я не хочу знать, не хочу видеть, куда это ведёт. Трансляция продолжается, кажется, камера установлена у кого-то на уровне лица.

– Потому что, мне кажется, ты совершила ошибку, выйдя замуж за Дэймоса и тебе стоит аннулировать брак, пока это возможно, – отвечает Алекс. – И пока он зол на тебя, он будет согласен на это.

Камера движется: оператор идёт через зал, поверх съемки наложена музыка. И тут я вижу его.

Дэймос.

Он сидит в углу: стакан виски в руке, и даже через экран телефона я понимаю, что он пьян. Вижу по тому, как он держит голову, по тому, как его глаза затуманены, и рядом с ним женщина. Она высокая, с темными волосами, но ее лицо скрывает маска. Черное платье облегает каждую линию её тела.

Она наклоняется к нему, что-то говорит, и Дэйм кивает. Они встают, и она берёт его за руку, ведёт куда-то, и камера следует за ними – вверх по лестнице, по коридору, к двери в конце.

Дверь открывается.

Они заходят, оператор следует за ними. Камера останавливается у порога, но я вижу достаточно – диван, зеркала и отражение в них, красный свет. Женщина раздевается, снимает рубашку с моего мужа и толкает Дэймоса на кровать, забирается на него сверху, садится, и её бёдра прижимаются к его бёдрам. Руки скользят по его груди, и она наклоняется, и их языки переплетаются в жадном танце, пока она задницей объезжает его бедра.

Экран гаснет, а меня сейчас просто вырвет.

Я не могу дышать, не могу думать, не могу чувствовать ничего, кроме пустоты, которая разливается внутри, заполняет каждую клетку, превращает меня в пустую оболочку.

Он изменил мне.

Пока я чувствую себя виноватой, он просто трахает другую. Не даром говорят: один раз изменил – ещё раз пойдёт. И пойдёт снова, и снова, потому что для таких людей измена это не срыв, а норма. А я? Я всего лишь очередная дура, повершившая, что он изменится. Что я особенная. Что со мной всё будет по-другому. Классика.

– Мия, – доносится до меня осторожный голос Кингсли. – Ты в порядке?

Как можно быть в порядке, когда твой мир только что рухнул во второй раз за одну ночь?

– Зачем ты показал мне это? – спрашиваю я, и голос дрожит. – Зачем тебе это, Алекс?

Он молчит несколько секунд, и я слышу, как он тяжело вздыхает: не театрально, а устало, как человек, который не привык говорить о личном, но сейчас вынужден.

– Моя сестра, – признается он тихо. – Она… она пострадала из-за мужчины, которому доверяла. Я не хочу вдаваться в подробности. Просто знай: я не смог ей помочь тогда. Но могу помочь тебе сейчас.

Замираю, и что-то в его тоне, не жалость к себе, а тихая боль, которую он не показывает, заставляет поверить.

– Алекс, мне жаль…

– Не надо, – обрывает он мягко. – Я не за сочувствием звоню. Просто…когда я вижу женщину, которая слепо верит мужчине, не видя, кто он на самом деле, у меня срабатывает что-то внутри, какой-то механизм. Не могу просто пройти мимо. Даже если это не моё дело.

– Я все равно не верю в то, что ты просто так следишь за Дэймосом. У тебя есть причина и выгода в этом.

– Умная девочка, – усмехается Кинсгли. – Да, есть. Не буду врать, в нашем мире сейчас идет очень важная партия и разделение власти и ресурсов. Мне все еще нужна твоя благосклонность, Мия. Когда придет время, когда ты окажешься перед выбором, мне нужно, чтобы ты помнила: я был тем, кто сказал тебе правду. Тем, кто не использовал тебя вслепую. Я вижу, что происходит сейчас на рынке акций, скандал с твоим разоблачением…ситуация накаляется и скоро Кайс перейдет в еще более активное наступление. И если Миша действительно окажется твоим сыном, тебе придется нелегко.

– Миша, – шепчу я, и имя сына режет сильнее любого ножа, потому что я не думала о нём последние дни, растворившись в пространстве Дэймоса. Не думала, что он где-то там, с Кайсом…я была так занята Дэймосом, так поглощена этой ложной любовью.

Херовая я мать, но это и неудивительно. Я не брала его на руки, не прикладывала к груди, не кормила…вместо материнского инстинкта, потеряв малыша, я наоборот заработала отторжение ко всему, что связано с детьми, когда прожила свое горе.

– Я показываю тебе это не для того, чтобы сделать тебе больно, Мия, – продолжает он тише. – Чтобы ты не повторяла ошибок, которые уже нельзя исправить.

– Как твоя сестра? – вырывается у меня.

– Да, – произносит после непродолжительного затишья. – Как моя сестра.

Он не скажет больше. Не расскажет деталей. Не откроет свою рану мне полностью.

Но того, что он сказал, достаточно, чтобы поверить.

– Спасибо, Алекс, – говорю я тихо. – За правду.

– Не благодари, – отвечает он. – Просто помни: когда всё взорвётся, а оно взорвётся, ты не одна. Есть люди, которые видят картину целиком. И я один из них.

Он отключается, а я остаюсь наедине с телефоном в руках, с видео, которое горит в памяти, с именем Миши, которое звучит как приговор, и с осознанием, что Алекс – не друг и не враг, а что-то третье, что-то сложное, что может как спасти меня, так и использовать, в зависимости от того, как я сыграю дальше.

Тупо смотрю в потолок и пытаюсь дышать, но воздух не проходит, застревает где-то в горле, превращается в комок, который душит меня изнутри, и я закрываю глаза, пытаюсь не думать, не представлять, но мозг предательски рисует картинки: Дэймос в том клубе, в красном свете, с женщиной на коленях. Её руки на его груди, её губы на его губах, её тело прижимается к его телу, и он целует её…трогает её, хочет её, у него явно стоит на нее. Пока я здесь, в этой чёртовой гостевой комнате, плачу и чувствую себя виноватой за то, что солгала ему.

А он просто трахает другую.

Через час после того, как выгнал меня.

Через час после того, как назвал меня шлюхой.

Через час после того, как сказал, что не может на меня смотреть.

Ярость взрывается внутри. Не постепенно, не медленно, а сразу, как пожар, который вспыхивает от одной искры и сжигает всё вокруг, и я вскакиваю с кровати, направлюсь к двери. Распахиваю её так резко, что она ударяется о стену. Словно в тумане, я предварительно забегаю на кухню и хватаю молоток для отбивания мяса и кое-что еще из холодильника, а потом просто иду по коридору, бегу вниз по лестнице. Ноги несут меня сами, потому что мозг отключился, осталась только ярость, чистая и жгучая, которая отчаянно требует выхода.

Он думает, что может меня унизить?

Что может назвать меня шлюхой и пойти трахать другую?

Я, черт возьми, его жена. А не одна из его шлюх, которые проглотят это и все простят. Я уже достаточно унизилась перед ним, раздевшись перед ним сегодня, открыв свою уязвимость и почувствовав себя отвергнутой.

Спускаюсь в подземный паркинг. У меня есть несколько минут до тех пор, пока охрана не заметит. Свет включается автоматически, освещает ряды дорогих машин, стоящих здесь как экспонаты в музее. И я иду мимо них, ищу взглядом ту самую, и вот она: Rolls-Royce Phantom, чёрная, блестящая, идеальная. Та самая машина, на которой он привёз меня сюда в первый раз, когда я подписывала контракт.

Молот для отбивания мяса буквально горит в моих руках несмотря на то, что он чертовски холодный. Я стою перед машиной Дэймоса, разглядывая своё отражение в блестящем капоте, и вижу женщину, не узнавая ее: с безумными глазами, со сжатой челюстью, с яростью, которая горит так ярко, что готова сжечь всё вокруг.

Ты хотел шлюху?

Получи.

Достаю телефон и включаю камеру, ставлю на запись, прислоняя к другому авто так, чтобы в кадр попадала машина, и обращаюсь к зрителям:

– Вот, смотрите, – мой голос звучит на удивление уверенно и ровно. – Это мое тело. То самое, которое вы все сейчас обсуждаете. Да, я поправилась с тех пор. Да, у меня есть целлюлит. Да, я не идеальна. И знаете что? Мне плевать. Я принимаю себя. И вам, женщины, тоже нужно принять себя. Перестать стыдиться. Перестать позволять мужчинам диктовать, как вы должны выглядеть, как должны себя вести, что должны терпеть.

Делаю вдох, и слова идут сами, как будто прорываются из того места, где я держала их слишком долго.

– Я слишком долго терпела дерьмо от мужчин. Один довел меня до больницы, когда я была беременна. Его имя – Кайс аль-Мансур. Запомните его. Другой, изменил мне через час после того, как назвал меня шлюхой. Я поверила, что он другой. А вы чувствовали что-то подобное? Когда вас предавали? Унижали? Использовали? Не проглатывайте это. Не терпите. Не делайте вид, что всё в порядке, а защищайте себя. Любите себя! Не позволяйте им ломать вас.

Поднимаю молоток, и холодная, решительная улыбка искажает мои губы.

– Ты разбил моё сердце, любимый? Я разобью твою машину. Справедливо, не правда ли?

Я прекрасно понимаю, что у Дэймоса есть деньги на десятки таких новых авто, но все же. Первый удар обрушивается на капот Rolls-Royce, металл прогибается с глухим звуком, и я продолжаю бить снова и снова, и каждый глухой звук, ощущается как освобождение, как крик, сдерживаемый внутри слишком долго.

Металл прогибается с глухим звуком и оставляет вмятину, а адреналин взрывается в крови, заглушает всё остальное. Все сомнения, весь страх, всю боль. И я бью снова, и снова, и снова – по капоту, по крылу, по фарам, которые взрываются осколками, разлетаются во все стороны, звенят о бетонный пол. По лобовому стеклу, которое трещит паутиной, расползается от центра к краям, по зеркалам, которые падают, висят на проводах, качаются как маятники.

Шлюха. Бах.

Дёшево. Бах.

Убирайся. Бах.

Бью, пока руки не начинают дрожать, пока дыхание не сбивается, пока пот не течёт по спине, по лицу, смешивается со слезами, которые текут сами, без моего разрешения, и останавливаюсь, смотрю на результат: машина разбита, капот в вмятинах, стёкла разбиты, краска поцарапана, и это красиво, это чудовищно прекрасно, как произведение искусства, как месть, материализованная в металле и стекле.

Но недостаточно.

Недостаточно, чтобы ему было также больно.

Иду обратно к верстаку, ищу взглядом что-то ещё, и нахожу баллончик со взбитыми сливками, взятый с кухни. Я нажимаю на него и пишу на капоте большими неровными буквами:

БАБНИК

Все происходит как в тумане, в моем организме активизирован целый вальс различных химических процессов, а от адреналина зашкаливает пульс. Да, я сумасшедшая, долбанутая…мне плевать. Я такая, какая я есть. И меня можно любить любой: тварью, глупой, набухавшейся, растолстевшей, психанувшей, свободно выражающей свои эмоции. «Хороших девочек» стриггерит мое видео и оно станет вирусным, потому что мало кто может себе позволить себе быть неправильной.

Но я слишком долго была правильной, угождающей, подстраивающейся, и я от этого ни разу в жизни не выйграла. Только гребла дерьма, потеряла ребенка, набрала вес…

Открываю TikTok, загружаю видео и пальцы дрожат, но я дописываю подпись и публикую его. Уже через минуту видео начинает стремительно набирать просмотры и я даже вижу первые комментарии от самых активных подписичков:

«Она отомстила за всех изменщиков, девочки».

«Кто-то потерял машину за 500к».

Я, наконец, чувствую что-то похожее на удовлетворение, но пустое и холодное, как будто я выиграла битву, но потеряла войну. Как будто месть не принесла облегчения, только оставила после себя пепел.

Да, я чувствую себя дурой.

Да, я знаю, что только что усугубила скандал.

Да, я понимаю, что это детский поступок, что я должна была быть умнее, сдержаннее, холоднее.

Но я взорвалась.

– Мия! – меня оглушает резкий голос Николь, спустившейся на паркинг в сопровождении запоздавшей охраны.

Она стоит передо мной в пижаме и с растрёпанными волосами, сначала смотрит на разбитую машину, а потом на меня…лицо её бледнеет, глаза расширяются.

– Что ты наделала?! – кричит она, и голос срывается. – Мия, ты с ума сошла?!

Смотрю на неё, и не чувствую ничего: ни стыда, ни сожаления, ни страха, только пустоту, распустившуюся после ярости, когда огонь выгорел, оставив после себя только пепел.

– Он изменил мне, – говорю я спокойно, и голос звучит ровно, почти безразлично. – Прямо сейчас. Эвелина прислала мне видео, и не говори, что это дипфейк.

Ника смотрит на меня, как на сумасшедшую и качает головой. Достаёт телефон, набирая кому-то, и я слышу, как она говорит быстро и нервно:

– Да, это я… Нужна команда кризисного PR… Немедленно…

Николь отключается и бросает новый взгляд на меня, в ее глазах смесь злости, сочувствия, отчаяния:

– Мия, удали видео. Сейчас же. Ты не понимаешь. Ты только что усугубила скандал в тысячу раз. Акции ATLAS рухнут ещё сильнее. И Кайс выиграет.

– Пусть, – бросаю я. – Мне всё равно. Как и ему все равно, когда он, наверняка, нажрался запрещенных веществ и пошел в клуб, вставлять член в другую телку. И вещества здесь не оправдание предательству.

– А что если это не так? Что если он не запихивал ни в кого свой член? Ты увидела это?

– Возможно, ему это не удалось, потому что он так нажрался, судя по видео, что у него упал, – психую я. – Но я увидела достаточно, чтобы осознать, что если бы его инструмент был бы в рабочем состоянии, он бы сделал этот шаг. И меня задолбало, что мужчины считают это нормой, в то время как девушки хранят лебединую верность. И судя по просмотрам моего видео, ни одна я оказалась в подобной ситуации.

Черт возьми, я уже не знаю, на чьей стороне я нахожусь.

Кажется, мы все скоро пойдем ко дну…зато вместе.