ГЛАВА 14

Дэймос

Просыпаюсь в шесть утра с головой, которая гудит как трансформаторная будка, с привкусом виски и таблетки во рту. С ощущением, что последние двенадцать часов были чужими, не моими, как будто кто-то другой сидел в том клубе и пил, и позволял себе не самые адекватные вещи.

Встаю, направляюсь в ванную и смотрю на себя в зеркало: человек, который смотрит на меня в ответ, мне не нравится – не потому что помятый и опухший, не потому что под глазами залегли тени, а потому что в глазах срывается нечто, чего я не видел там давно. Что-то похожее на потерянность, и это невыносимо. Это хуже любого похмелья.

Возьми себя в руки.

Ты Дэймос Форд.

Принимаю холодный душ, выбивающий остатки ночи из головы, потом надеваю костюм и перехожу к утреннему кофе, разглядывая на плантшете отчет сдужбы охраны. «Любуюсь» своим разбитым Rolls-Royce: капот в глубоких вмятинах, лобовое стекло покрыто паутиной трещин, фары лежат осколками на бетонном полу. Ну и надпись говорящая:

БАБНИК

Первой реакцией выступает горячая ярость, мгновенная, поднимающаяся снизу живота и заполняющая грудь, но потом на ее место приходит что-то другое и неожиданное. Мне смешно…и честно говоря, я восхищаюсь глупостью и смелостью Мии, тем, как она не притворяется, не держит лицо, не проглатывает унижение молча, а берёт молоток и бьёт, бьёт, бьёт, пока не становится легче.

Она не сломалась.

Она взорвалась.

Достаю телефон и открываю TikTok – ее видео уже набрало четыре миллиона просмотров, и комментарии сыпятся как снег. Я читаю их, и что-то в груди сжимается. Не от стыда, от чего-то другого. От понимания, что я дал ей повод так поступить.

Хватит.

У тебя нет времени на самобичевание.

У тебя есть работа.

Сутки проходят как в тумане, но это поверхностный туман. Под ним голова работает чётко, методично, выстраивает ходы, просчитывает варианты, потому что кризис это не время для эмоций. Кризис это время для действий, и я предпринимаю их: звоню Николь, изучаю цифры и читаю отчёты, отвечаю на письма, которые накопились за ночь, и всё это время в голове крутится одна мысль – не про Мию, не про машину, не про видео, а про козыри, имеющиеся у меня, но еще не выложенные на стол.

Траст. Архив. Документы, которые Николь нашла.

Дункан и Максвелл думают, что знают, чем эта история закончится. И рано списывают меня со счетов, наблюдая за моим стремительным падением.

Пора им объяснить и раскрыть карты.

***

Наша встреча назначена на восемь вечера, в закрытом и приватном ресторане, где нет чужих ушей и камер. Где можно говорить о вещах, которые не произносят вслух в конференц-залах и я прихожу первым, заказываю стейк и сажусь у окна. С легким волнением размышляю о том, что собираюсь сделать, и о том, как это называется.

Шантаж.

Называется шантаж.

Некрасивое слово.

Но иногда некрасивые слова описывают необходимые действия.

Иногда единственный способ выиграть – это играть теми картами, которые есть, а не теми, которые хотелось бы иметь.

Дункан приходит в восемь ровно и садится напротив, разглядывает меня оценивающе. В глазах упрямого и важного деда уже запечатлен готовый приговор. За столом царит тишина.

Максвелл появляется через две минуты и молча садится с нами, кивая официанту. Без всяких приветствий я первым начинаю говорить.

– Я хочу рассказать вам историю, – произношу я скучающим тоном, как будто рассказываю что-то неважное. – Про одну семью. Врач и юрист. Они жили в Женеве много лет назад, но погибли.

Они оба внимательно смотрят на меня, явно заинтригованные моей уверенностью при нынешнем положении дел.

– Официальная версия их смерти – крушение вертолёта, – продолжаю я. – Это был якобы несчастный случай. Дело закрыли за две недели. Тела кремировали немедленно.

Максвелл явно напрягается и, едва ли не подавившись своим вином, ставит бокал на стол:

– К чему ты клонишь?

– Этот врач, – объясняю я, – имел доступ к медицинским данным очень влиятельных людей. Я говорю о людях, принимающих решения о войнах и деньгах, и судьбах стран, – смотрю на него, не отвожу взгляда. – Болезни, зависимости, диагнозы, которые никогда не должны были выйти за пределы кабинета врача. Юрист собирала доказательства по делам о коррупции и военных преступлениях. Финансовые схемы, показания свидетелей, имена людей, которые официально кристально чисты…

Дункан напрягается и сдвигает брови к переносице:

– Дэймос…

– Они создали архив, – говорю я не останавливаясь. – Зашифрованный и надежно защищённый. Переданный через траст единственной наследнице – их дочери, – мой голос остается ровным, и я смотрю на них обоих по очереди, спокойно. – Траст открывается через четыре месяца. Моя жена станет владельцем архива, содержащим информацию о сотнях людей. И теперь вы понимаете, почему её так старательно уничтожают, – продолжаю я тише, почти небрежно, как будто говорю об очевидном. – Слив с OnlyFans. Это точный выстрел, публичное унижение. Это не случайность и не месть брошенного мужчины. Это зачистка. Кому-то выгодно, чтобы она выглядела никем: девушкой с сомнительным прошлым, без репутации, без голоса, без права говорить, потому что когда откроется траст, когда она получит архив, её слово должно ничего не весить. Её уже заранее сделали никем. На всякий случай, если все вскроется.

Максвелл смотрит на меня, и в его глазах что-то меняется. Не сочувствие, нет: люди нашего круга не сочувствуют. Он уже просчитывает схему.

– Значит, скандал с твоей женой – это неправда.

– Это никогда не было про неё. Эти снимки фальсификация. В интернете уже ничему нельзя верить, – произношу я, уже и сам искренне в это поверив. – Но Мия переживет этот скандал и эту порчу репутации, а вот некоторые лица, о ком там хранится важная информация… могут не пережить.

Я открываю планшет и разворачиваю один из файлов к своим собеседникам.

Трастовый договор.

Бенефициар: Милена Вайс.

Основная сумма: $1 300 000 000.

Дата доступа: май 2026 года.

– Один миллиард триста миллионов долларов, – повторяет Дункан медленно, и в голосе такая тишина, что слышно, как за стеклянными стенами гудит лифт. – Охренеть. Да она совсем не простой фрукт, Дэймос. Я погорячился, когда предлагал тебе женится на своей дочери, намекая на то, что Мия не твоего уровня, – фыркает дед.

Съел, надеюсь?

– Значит, через четыре месяца у тебя будет доступ к почти трём миллиардам, спрятанным в финансовой системе Швейцарии и к архиву, который может перевернуть половину политических карьер Европы? – уточняет Максвелл.

– Согласно брачному договору, активы под совместным управлением, – отрезаю я.

– А девушка знает об этом?

Одна секунда.

Лишняя.

Та самая пауза, которую я не должен был допускать.

Которая говорит больше, чем любые слова.

– Она знает о трасте, – говорю я уклончиво. – Мы обсуждали финансовые вопросы.

Ложь.

Она не знает ничего.

Не знает ни о трасте, ни о родителях, ни о том, что их гибель, возможно, не была несчастным случаем, ни о том, что компромат, лежащий в зашифрованных файлах, превращает её в мишень для людей, о существовании которых она не подозревает.

Она узнает потом.

Когда я разберусь.

Когда у меня будет полная картина и план защиты.

Иногда знание убивает быстрее пули.

Максвелл встаёт и подходит к окну ресторана, задумчиво смотрит на озеро. Наконец, выдает, не оборачиваясь:

– Хорошо, предположим, что всё так, как ты говоришь. Через четыре месяца у тебя есть и деньги, и архив, что дальше?

– Вливаю капитал в ATLAS, скупаю потерянные акции обратно и усиливаю шифрование площадки, возвращаю себе честное имя в любой точке мира, включая США и ОАЭ, а архив использую как страховку до конца наших с Мией дней – одно слово, и половина людей, которые сейчас давят на меня через регуляторов и спецслужбы, отступят, потому что им есть что терять. Восстанавливаю репутацию компании, акции растут, все выигрывают. Поэтому мне нужно, чтобы вы все остались в сделке. Публично поддерживали меня. Покажите рынку, что крупные инвесторы не уходят, что они верят в ATLAS, что скандал не меняет фундаментальных показателей, – и смотрю на них, и жду, и чувствую, как в груди что-то сжимается, потому что это последняя карта, и я её только что выложил, и теперь только ждать.

– И что мы получим взамен? – спрашивает Максвелл, наконец оборачиваясь.

– Первое: приоритетный доступ к следующему раунду инвестиций ATLAS и к новой технологии платформы, презентаций которой состоится очень скоро. Это будет очередной технологический прорыв, над которым мы сейчас трудимся. Вы получите доступ раньше рынка, раньше всех остальных, по закрытой цене. Второе: пятнадцать процентов скидки на акции ниже рыночной стоимости в течение восьми месяцев после восстановления котировок. И я предлагаю вам также зарабатывать на моей компании, взамен на вашу поддержку, – делаю паузу, потому что пауза сейчас важнее любого слова. – И третье: архив. Информация о вас остаётся там, где она есть. Навсегда. При условии, что вы остаётесь в сделке и не работаете против меня. Что мы союзники, навсегда, чтобы не случилось. И чтобы не предложил вам Кайс, вы на моей стороне и защите моих интересов. Это не угроза, – добавляю я. – Это условие партнёрства. Мы все заинтересованы в том, чтобы некоторые вещи никогда не стали публичными. Я в том числе. Поэтому я говорю о взаимной безопасности, а не о давлении.

Максвелл смотрит сначала на меня, потом на Дункана, и между ними происходит тот молчаливый разговор, который бывает только у людей, работающих вместе много лет: взгляды, едва заметные кивки, что-то, что не нуждается в словах.

Максвелл первым нарушает тишину:

– Это шантаж.

– Это информация, – поправляю я. – Шантаж – это когда требуют что-то под угрозой раскрытия. Я ничего не требую, – выжидаю выразительную паузу. – Пока.

– Дэймос, – говорит Дункан, и в его голосе фонит грозное предупреждение.

– Послушайте меня. Я не хочу, чтобы архив вышел наружу. Это информация, которая может разрушить карьеры и жизни людей, некоторые из которых, возможно, не заслужили этого. Только Мия решит, что делать с архивом, когда получит доступ. Я не буду ей мешать, и не буду направлять. Это её выбор.

– Тогда в чём смысл этого разговора? – спрашивает Максвелл.

– Что ты предлагаешь конкретно? – уточняет наконец Дункан.

– Даже если выбор за ней, – подтверждаю я. – Я её муж. И я умею разговаривать с женой.

Это тоже отчасти блеф.

Мия делает что хочет.

Я это знаю.

Они – нет.

Дункан изучающее смотрит на меня, с тем профессиональным прищуром, означающим: «Я ищу ложь». Я выдерживаю взгляд спокойно, потому что врать в глаза я умею лучше, чем большинство людей в этом городе, потому что учился этому с детства, когда ложь была иногда единственным способом выжить.

– Хорошо, – говорит он наконец.

– Хорошо? – повторяю я.

– Мы остаёмся в сделке, – говорит он. – Но с одним условием, которое не обсуждается.

– Слушаю.

– Архив, – говорит он медленно, – должен быть уничтожен после того, как Мия получит к нему доступ. Полностью. Без копий. Подтверждённое уничтожение с независимым аудитором.

– В будущем я передам Мие ваше пожелание, – говорю я.

– Это не пожелание, Дэймос.

– Я знаю, – говорю я. – Именно поэтому я сказал "передам", а не "соглашусь".

– Ты изменился, Дэймос.

– Нет, – отвечаю я. – Я тот же. Просто ставки другие. Завтра утром жду подтверждение от ваших юристов, – произношу я. – Спокойной ночи.

Выхожу из ресторана и чувствую, как напряжение в плечах чуть отпускает. Достаю телефон, набирая Николь:

– Сделка в силе.

– Слава богу, – выдыхает она. – Как?

– Не важно, – говорю я. – Готовь документы для перевода денег.

Вешаю трубку, направляюсь к машине и думаю только об одном – о том, что Мия сейчас где-то там, в пентхаусе, и я не знаю, в гостевой или в нашей спальне. И я не знаю, простила ли она меня, и я не знаю, как правильно рассказать ей о трасте. Я не хочу, чтобы она думала, что я женился на ней только из-за этого, что использую ее. Это давно не так. Я не знаю, как объяснить ей, что репутация и траст был частью расчёта, но давно перестал быть единственной причиной, что где-то между контрактом и сегодняшним днём она из инструмента превратилась в то, без чего я не знаю, как дышать.

Не знаю, как рассказать ей о том, что ее родители, возможно, не погибли случайно. И всё это чертовски давит на меня, но нужно собрать волю в кулак и одержать победу в этой войне.

Итак, что мы имеем?

Отец Мии имел доступ к медицинским картам. Не просто пациентов, а политиков и президентов. Мать Мии работала над делами о военных преступлениях и коррупции в высших эшелонах, у неё были показания свидетелей, финансовые цепочки, офшорные схемы, имена людей, которые официально кристально чисты, а неофициально по уши в крови и деньгах, и всё это лежит в зашифрованных файлах, которые ждут своего дня. Сколько людей из тех, чьи имена там записаны, уже послали кого-то за Мией? Ответ на этот вопрос заставляет меня сжать кулаки так сильно, что костяшки белеют.

Кайс знал. С самого начала знал.

Не влюбился в неё.

Купил её.

Как ключ к сейфу.

Как инструмент.

Предложил суррогатное материнство не ради наследника.

А чтобы привязать её. Чтобы она никуда не делась.

Чтобы через ребёнка держать её на коротком поводке ровно до того момента, когда откроется траст.

И всё встаёт на свои места: каждый кусочек этой головоломки, которую я складывал месяцами, не понимая, почему один из богатейших людей Ближнего Востока всерьёз встречался с девушкой не своей религии, не своего круга, не своего уровня.

Она – наследница архива, который может уничтожить сотни карьер.

Или спасти столько же жизней.

В зависимости от того, в чьи руки он попадёт.