ГЛАВА 17

Мия

Собираюсь на яхту как на казнь. Если позволю себе слишком много думать о том, что делаю, я сломаюсь, и всё рухнет. Я не смогу, просто не смогу заставить себя выйти за дверь, сесть в машину, поехать к причалу, где меня ждёт Кайс с его планом и его условиями. С моим сыном, который не знает, что я его мать, который три года жил без меня. И я сейчас я увижу его, это предвкушение встречи разрывает меня на части.

Надеваю простое серое платье, отличающееся от тех, что Кайс любил выбирать для меня в отношениях. Кажется, это было не со мной и в другой жизни, а последствия тех ошибок расхлёбывает моя новая личность. Однако, Миша не может быть ошибкой…если он действительно мой сын, то это огромный подарок судьбы. Смотрю на себя в зеркало: женщина, разглядывающая меня в ответ, выглядит как призрак. Бледная, с тёмными кругами под глазами и губами, сжатыми в тонкую линию.

Ты можешь не идти.

Можешь развернуться прямо сейчас.

Нет…не могу.

Выхожу из пентхауса через пожарный выход, которым пользуется персонал, его охрана не контролирует так тщательно и Николь отвлекла их, чтобы я могла с успехом добраться до такси. Предварительно сообщила службе безопасности, что я жутко отравилась, поэтому проведу весь день дома. Чувствую себя в шпионском фильме, так как для маскировки я надела очки, парик и завязала платок на голове, немного меняющий мой образ и внешность.

Дорога до порта занимает двадцать минут, но кажется, что секунды, потому что время ускоряется, когда ты не хочешь, чтобы оно вообще двигалось.

Меня встречают люди Кайса и сопровождают по пирсу до лодки, которая и отвезет меня на яхту. Все внутри невыносимо сжимается, стоит мне лишь осознать неминуемость нашей встречи. Словно в тумане, я подбираюсь к моменту, где уже поднимаюсь на палубу яхты, где меня и встречает мужчина, разрушивший мою жизнь.

Кайс стоит у столика, накрытого белой скатертью, украшенного бокалами шампанского и цветами. Как будто это свидание, как будто мы не враги, словно между нами не три года боли и ребёнок, которого он украл, буквально вырезал из меня…

Ублюдок улыбается мне, и я вижу его так ясно. Впервые за долгое время позволяю себе рассмотреть дьявола: высокий и широкоплечий. Кожа оливкового оттенка сочетается с черными волосами, идеально уложенными, несмотря на проседь на висках. Глаза: тёмные, почти чёрные, с длинными ресницами, которые делают его взгляд бархатным и опасным одновременно. Нос прямой, с лёгкой горбинкой, а губы полные и изогнутые в улыбке, которая не затрагивает глаза. Борода Кайса аккуратно подстрижена и подчёркивает линию челюсти. В одежде царит лаконичность: белая рубашка, расстёгнутая на две пуговицы…замечаю запонки с золотой гравировкой, которые я лично выбирала ему в подарок на день рождения.

Кайс аль-Мансур – типичный представитель мужчины, что привлекателен телом, но уродлив душой.

– Мия, – его голос низкий и бархатный, с лёгким акцентом, что делает каждое слово чуть длиннее, чуть мягче. – Ты пришла. Я несказанно рад тебя видеть.

– Покажи мне сына, – вырывается из моих губ. – Иначе я немедленно уйду с яхты.

Кайс разглядывает меня с секунду, и улыбка не сползает с его лица, но что-то в глазах мужчины холодеет. Осознав, что я настроена серьезно, он кивает, и достаёт телефон. Через минуту из внутренних помещений яхты выходит женщина средних лет, явно являющаяся няней моего сына. Рядом с ней вышагивает маленький мальчик.

Миша.

Сердце буквально останавливается и я чувствую, как оно замирает на секунду, а потом бежит вскачь, но уже по-другому. Резко, больно, как будто кто-то сжимает его в кулаке и не отпускает. Я смотрю на Мишу и весь мир сужается до этого маленького человека, до мальчика, которого я носила под сердцем, которого потеряла, которого оплакивала три года, думая, что он мёртв, а он здесь, живой, настоящий, и я не могу дышать, не могу пошевелиться, только пялюсь.

Его слегка вьющиеся волосы падают на лоб беспорядочными прядями, а любопытные светлые глаза смотрят на меня с той детской открытостью, которая разрывает сердце на части. Потому что в них нет страха, нет недоверия, только чистый интерес и восторг. Я могу разглядеть каждую деталь его лица, как будто мой мозг пытается запомнить всё сразу, компенсировать три года, когда я не видела, как он растёт и как меняется. Кожа у Миши светлая, почти бледная, и совсем не смуглая, как у Кайса. Черты лица мягкие, округлые, детские, с пухлыми щеками и маленьким носиком, совсем не похожие на острые арабские черты аль-Мансура, с его выраженной линией челюсти и прямым носом с горбинкой. Я разглядываю этого ребёнка, и что-то внутри меня кричит, паникует, до конца не понимает: это не его сын, это не может быть его сын. И холод вдруг захватывает внутренности, потому что если это не его сын, то чей? Мой ли тогда?

Но тут же другая мысль пробивается сквозь панику: может, он похож на меня? На мою семью? И я судорожно пытаюсь вспомнить, как я выглядела в три года, были ли у меня такие же вьющиеся волосы. Но память не даёт ничего, посылая только обрывки и смутные образы со старых фотографий. Я снова смотрю на Мишу, ищу в нём себя, ищу что-то знакомое, и не нахожу, но это не важно…потому что сердце моё уже знает ответ, оно кричит его так громко, что заглушает все сомнения: это мой сын, это моя кровь, это то, что я потеряла и нашла, и неважно, на кого он похож, неважно, чьи гены в нём, важно только то, что он здесь, передо мной.

Горло сжимается так сильно, что больно глотать, и слёзы подступают к глазам. Я пытаюсь их сдержать, но не могу. Они текут по щекам и я даже не вытираю их, потому что всё моё внимание замыкается на нём, на этом маленьком чуде, которое стоит в нескольких шагах от меня и смотрит на меня с той открытостью, которая режет острее любого ножа. Я хочу подойти, хочу обнять его, прижать к себе и никогда не отпускать, но не могу двигаться. Потому что боюсь, что если сделаю шаг, то он исчезнет.

Кайс наклоняется к мальчику и что-то тихо ему говорит, а Миша смотрит на меня в этот самый момент. Лицо его светлеет, он вдруг неуверенно совершает шаг вперёд: как делают дети, когда не знают, можно ли доверять незнакомцу. Я опускаюсь на колени прямо на палубе, не заботясь о том, как я выгляжу, и он подбегает ближе. Обнимает меня, а маленькие ручки обхватывают мою шею.

– Мама? Это правда ты? Ты моя мама? – интересуется он тонким и высоким голоском на английском языке, допуская ошибки.

Я не могу дышать и парализована, только обнимаю его. Так крепко, как будто боюсь, что если отпущу, то он все-таки испарится.

– Я просто смотрел мультик, и там один слоник потерял маму, и я подумал, что у меня тоже нет мамы. А потом папа сказал, что ты придёшь, и вот ты пришла…и я тебя нашёл, как слоник нашёл свою маму! – некоторые слова он не может произнести верно в силу возраста, но я все равно все понимаю.

Слёзы текут по моему лицу и я не вытираю их, а просто держу его и целую в макушку, вдыхая запах волос – он пахнет детским шампунем и чем-то ещё. Чем-то сладким и знакомым, как будто моё тело помнит его, даже если мозг не помнит. Я осторожно провожу пальцами по его волосам, как будто это самое хрупкое, что я когда-либо трогала и чувствую мягкие вьющиеся пряди. Незаметно выдёргиваю один волос с корнем, чувствуя себя ужасно, но Миша даже не замечает, просто прижимается ко мне сильнее. Я закрываю глаза и позволяю себе на секунду поверить, что это настоящее, что я держу своего сына, что мы вместе, что всё будет хорошо.

Но секунда заканчивается.

Кайс кивает няне и она мягко, но твёрдо забирает Мишу у меня, а он сопротивляется и тянется ко мне, издав крик:

– Мама, не уходи! Мама! Не оставляй меня!

И это разрывает сердце в клочья, мне хочется побежать за Мишей, но Кайс останавливает меня.

– Он вернётся к тебе, – обещает Кайс. – Но сначала нам нужно поговорить. Наедине.

Няня уводит Мишу внутрь, его крики затихают, а я стою на палубе, и дрожу всем телом. Кайс ведёт меня к столику. Опускаюсь на стул, потому что ноги не держат. Мужчина садится напротив и наливает шампанское в два бокала, как будто мы что-то празднуем, черт возьми. Протягивает мне один, я не беру. Просто смотрю на него и жду, для чего он меня сюда позвал, кроме моральных издевательств. Он ставит бокал обратно на стол и улыбка исчезает с его лица. В глазах остаётся только холодный расчёт, там нет души, нет и капли человечности.

– Хорошо, – наконец, начинает Кайс. – Нам предстоит деловой разговор. Ты теперь увидела сына. Можешь не сомневаться, Мия, это твой сын. Любой ДНК-тест это подтвердит, если ты сомневаешься. Но есть нюанс, Мия: Миша не мой сын.

Я впадаю в ступор:

– Что?

– ЭКО, – объясняет Кайс спокойно. – Помнишь? Я настаивал на ЭКО.12 Сказал, что хочу гарантировать себе пол ребёнка. Мне нужен был мальчик и наследник. Но я не сказал тебе всей правды: я использовал донорский материал. К сожалению, природа не наградила меня хорошим материалом, зачатия бы не произошло, – усмехается, защищаясь, Кайс.

– Зачем ты мне это говоришь? – шепчу я. – Тогда тем более отдай мне Мишу…

– В моих мечтах и планах, мы воспитывали бы его вместе, но ты недавно совершила опрометчивый поступок и вышла замуж за Форда. Это было глупостью, Мия, – сквозь зубы бросает он. – Итак, Миша твой сын биологически. Но юридически он мой ребёнок, а ты никто. И если ты не сделаешь то, что я скажу, я убью его и даже не моргну. Просто и без колебаний, ведь это все равно не моя кровь.

Холод разливается по телу, и я не могу пошевелиться, не могу дышать. Грудь сковывает тиками. Я смотрю на это бездушное чудовище, а оно продолжает методично излагать свой бизнес-план:

– Вот что от тебя требуется: через неделю ATLAS проводит официальную презентацию обновленной платформы для мировой элиты. Это не просто очередное мероприятие, Мия. Это запуск закрытой криптографической системы, которой будут пользоваться президенты, главы корпораций, миллиардеры – все те, кто не может позволить себе утечку информации. Дэймос тайно два года готовил этот проект. Он собрал инвесторов со всего мира. Пресса будет транслировать выступление онлайн, к нему будут прикованы тысячи глаз. И вот в этот момент, когда он будет стоять на сцене и рассказывать, как его платформа изменит мир, он упадёт. И все увидят, как умирает непобедимый Дэймос Форд. Ты будешь за кулисами. Перед выходом он выпьет воду или кофе, а ты добавишь туда яд. Вот этот, – он достаёт из кармана маленький прозрачный флакон с бесцветной жидкостью и ставит на стол между нами. – Не беспокойся, никто и не заподозрит, что он отравился, от этого пойла он получит эффект сердечного приступа.

– Ты хочешь, чтобы я убила его публично, – говорю я, и голос звучит чужим. В ушах звенит так, что я почти уже ничего не слышу. – Чтобы сохранить жизнь сыну.

Кайс смотрит на меня долго, а на губах его медленно расползается улыбка: холодная, расчётливая, та самая улыбка, которую я видела на нём раньше, когда он получал то, что хотел.

– Равноценный обмен, Мия. Ты забираешь жизнь у Дэймоса, я отдаю тебе жизнь Миши. Разве это не справедливо?

– Это чудовищно, – выдыхаю я и слова застревают в горле.

– Это необходимо, – поправляет Кайс и голос становится жёстче. – Для меня. Для тебя. Для мальчика. Дэймос стоит между нами и тем, что нам нужно. Он всегда стоял. И пока он жив, ты никогда не получишь сына обратно. Но если он умрёт, – он делает паузу, смотрит мне прямо в глаза. – Ты получишь всё.

– Свободу? – повторяю я, и смех вырывается сам, истеричный, горький. – Ты называешь это свободой? Я стану убийцей. Я убью человека, которого… – останавливаюсь, потому что не могу закончить эту фразу, не могу сказать вслух, что Дэймос значит для меня все, как и Миша. Они оба…появились в моей жизни и наконец придали ей какой-то высший смысл.

Смотрю на Кайса и осознаю, что для него это действительно справедливо, потому что в его мире люди – это просто фигуры на доске, которые можно менять местами, жертвовать, использовать для достижения цели. И нет никакой разницы между жизнью ребёнка и жизнью взрослого мужчины, есть только вопрос: что ты готов отдать, чтобы получить то, что хочешь.

– А если я откажусь? – спрашиваю я тихо.

– Тогда Миша умрёт, – отвечает Кайс просто, без эмоций, как констатирует факт. – Через неделю. Может, через две. Зависит от того, как долго я буду ждать, пока ты передумаешь. Но он умрёт. Это я обещаю.

Руки дрожат так сильно, что я сжимаю их в кулаки под столом, чтобы он не видел. Я кусаю губу до боли, чтобы не закричать, не разрыдаться, не показать ему, как сильно он меня сломал, и киваю, медленно, потому что не могу говорить, не могу выдавить из себя ни слова.

– Мне нужна не просто его смерть. Мне нужен спектакль. Мне нужно, чтобы весь мир увидел, как падает непобедимый Дэймос Форд. Как его империя рушится. А потом я выйду на ту же сцену и объявлю запуск своей платформы, которая является аналогом его конторки. И заберу всё, что было его. Включая тебя.

– Я не твоя, – говорю я.

– Будешь, – отвечает он спокойно. – После того, как убьёшь его, у тебя не будет выбора. Ты выйдешь за меня замуж. Через месяц. И тогда я стану не просто богатым. Я стану непобедимым.

– А Миша? – спрашиваю я. – Что с ним?

– Миша будет жить с нами, – говорит Кайс. – Мы будем такой счастливой семьей, пока ты будешь слушаться. Но если ты откажешься, если расскажешь Дэймосу, если попытаешься сбежать, – он наклоняется ближе, и голос становится тише и опаснее. – Я убью мальчика. И позабочусь, чтобы ты знала, как именно. Во всех деталях.

Смотрю на флакон с ядом, потом на это чудовище и осознаю: это не угроза, а обещание. Он сделает это без колебаний и без сожалений, потому что для него Миша это просто инструмент, просто способ контролировать меня, и если инструмент перестаёт работать, его выбрасывают.

Убить Дэймоса.

Или потерять Мишу.

Внутри меня что-то рвётся, я чувствую, как поднимается крик, огромный и безудержный. Тот самый крик, рвётся наружу, жаждущий вырваться из горла и разнести всё вокруг. Разбить стекло яхты, перекричать море и небо, весь этот проклятый мир, который поставил меня перед выбором, которого не должно существовать.

Но я не кричу.

Не могу.

Потому что если открою рот, если позволю этому крику вырваться, я не остановлюсь. Я буду кричать до тех пор, пока не сорву голос и не потеряю сознание. И крик остаётся внутри – застрявший где-то между грудной клеткой и горлом. Огромный, тяжёлый, как камень, он давит на лёгкие и не даёт дышать. Я чувствую, как он распирает меня изнутри, как требует выхода, как царапает горло, как бьётся о рёбра, пытаясь вырваться, и я сжимаю зубы так сильно, что челюсть болит.

Беру флакон дрожащими руками, прячу в сумку, и Кайс улыбается, довольный:

– Хорошая девочка. Я знал, что ты примешь правильное решение.

Встаю, потому что больше не могу сидеть здесь, не могу смотреть на него, не могу дышать этим воздухом, который пропитан его словами, его угрозами, его планом, который превращает меня в убийцу. Я хочу уйти, но его голос останавливает меня:

– Мия. Куда ты торопишься?

– Домой, – говорю я тихо.

– Зачем? – спрашивает он, и я слышу, как он встаёт, как подходит ближе, и кожа покрывается мурашками, потому что я знаю этот тон, знаю, что он сейчас скажет, и не хочу это слышать. – Ты здесь. Я здесь. Мы не виделись три года. Разве ты не соскучилась?

Оборачиваюсь медленно, и он стоит слишком близко. Смотрит на меня тем взглядом, который раньше заставлял меня краснеть, а сейчас вызывает только тошноту.

– Ты хочешь… – начинаю я, но не могу закончить, потому что слова застревают в горле.

– Я хочу провести время с тобой, – шепчет Кайс и его рука касается моего лица, проводит пальцем по щеке. Я стою неподвижно, потому что если пошевелюсь, я либо ударю его, либо сломаюсь окончательно. – Раз уж ты здесь. Раз уж мы снова вместе. Почему бы не вспомнить, как это было раньше?

– Я замужем, – выдыхаю я.

– За человеком, которого убьёшь через неделю, – напоминает он спокойно. – Так что технически ты скоро будет вдовой. А я всегда хорошо относился к вдовам.

Его ладонь скользит ниже и обхватывает шею не сжимая, но достаточно, чтобы я почувствовала, что он может сжать крепче, если захочет.

– Один час, Мия. Останься со мной на один час в спальне. И взамен – я дам тебе час с Мишей. Наедине. Без меня. Без няни. Только ты и он. Разве это не стоит того?

Миша.

Час с сыном.

Час, чтобы обнять его.

Поговорить с ним.

Узнать его.

Всего один час.

Взамен на…

Нет.

Нет, нет, нет.

Я не могу.

Даже ради этого.

Даже ради Миши.

Отстраняюсь резко, и его рука падает. Я делаю шаг назад, и ещё один, и голос выходит тише, чем я хотела, но твёрже, чем я ожидала:

– Нет.

– Жаль, – говорит он. – Но я понимаю. Ты всё ещё думаешь, что он, возможно, не твой. Или у тебя нет материнского инстинкта, но это моя вина – я и не дал тебе быть матерью. Так боишься изменить Дэймосу, думая, что у вас есть будущее? Но стоит ли хранить верность скорому покойнику? Скоро ты поймёшь, как сильно ошиблась, не выбрав меня прямо сейчас. Возможно, я даже смог бы сохранить ему жизнь, будь ты сговорчивее, – и я опять получаю бесконечную дозу манипуляций, от которых кружится голова.

Мои ноги дрожат, а в ушах звенит, и я не знаю, как я ещё держусь…как не упала, как не закричала, как не сломалась окончательно.

Дэймос

Телефон звонит, когда я нахожусь в частном самолете и готовлюсь к полету на Кипр. Я так устал, что заснул. Беру трубку раньше, чем успеваю проснуться до конца – рефлекс, выработанный годами. Когда звонок раздается в такое время. он означает только одно: что-то пошло не так.

– Дэймос, – голос Николь звучит иначе, чем обычно, и я слышу это мгновенно. – Мне нужно тебе кое-что сказать. Я должна была сказать раньше. Я не должна была этого делать, но я сделала, и теперь…только поклянись, что не будешь рубить с плеча. Что не уволишь меня. Я сама очень запуталась, но ты скоро все поймешь.

– Николь, – перебиваю я, и голос выходит тише, чем я планировал, тем опаснее. – Что за бред ты несешь. Говори.

Пауза. Секунда, которая ощущается как минута.

– Мия уехала к Кайсу, – произносит она наконец, и три слова падают в тишину как камни в воду. – Я помогла ей. Она попросила меня отвлечь охрану, и я согласилась. Сказала, что это важно, что ей нужно только несколько часов.

Несколько часов.

Встаю с кресла, не осознавая что буквально подпрыгиваю на месте. Тело двигается само, пока мозг ещё обрабатывает информацию. Подаю знак стюардессе, что не полечу и вылет нужно отложить. Сжимаю телефон так, что костяшки белеют, и заставляю себя дышать ровно.

– Куда, – говорю я, и это не вопрос, это требование, короткое и холодное как лезвие.

– На яхту Кайса, – голос Николь становится тише, и я слышу, как она делает вдох, готовясь к следующему. – Посреди озера. Он каким-то образом передал ей телефон через персонал, потребовал встречи. Охрана уже ищет крота среди персонала, они будут наказаны. Дэймос, я уверена, он пригрозил ей чем-то серьезным, вызвав на встречу. Не знаю всех деталей того, чем именно он её шантажировал, она не сказала мне всего. Но она была напугана по-настоящему. Не просто взволнована – именно напугана, так, как пугаются люди, которым угрожают чем-то конкретным и реальным.

– Чем, – говорю я коротко.

– Я думаю… – Николь делает паузу, и я слышу, как она подбирает слова, взвешивает каждое. – Я думаю, он угрожал тебе. Твоей жизни. Или твоему делу. Чем-то настолько серьёзным, что она решила пойти одна, не говоря тебе. Именно поэтому она так старательно скрывала от меня детали – боялась, что я скажу тебе раньше времени и ты вмешаешься.

Она пошла туда, чтобы защитить меня.

Одна.

На яхту Кайса.

Дура…

Что-то в груди сжимается резко и болезненно, как будто кто-то сдавил сердце в кулаке, и я закрываю глаза на секунду, и за этой секундой – картина, которую я не хочу видеть: Мия одна посреди озера, Кайс напротив, и никого рядом, кто мог бы её остановить или защитить.

– Она была очень решительна. Я думала, что смогу её остановить, но не смогла. И тогда решила позвонить тебе, потому что молчать было хуже.

Молчу секунду, две, потому что если открою рот прямо сейчас, скажу что-то, что нельзя будет взять обратно, и Николь не заслуживает этого. Не сейчас, не после того как всё-таки позвонила. И я закрываю глаза, и считаю до трёх, и говорю ровно, каждое слово отдельно:

– Координаты яхты.

– Уже отправила на второй телефон.

– Вертолёт.

– Готовят. Подлетит к трапу самолета.

Восемь минут.

Мия одна на яхте Кайса посреди озера, и она, вероятно, думает, что делает правильно, что жертвует собой ради меня, что я не узнаю, что она справится сама, и я думаю: господи, какая же она упрямая, какая невозможная.

– Николь, – говорю я, уже двигаясь к гардеробной, уже натягивая одежду одной рукой пока другая держит телефон. – Когда это все закончится, мы поговорим. О том, что значит работать на меня и принимать решения за моей спиной. Если ты не найдешь адекватных объяснений своему неадекватному поведению, мы попрощаемся. И ты больше никогда не найдешь хорошую работу.

– Понимаю, – отвечает она спокойно. – Я смогу тебе все объяснить, но чуть позже.

– Но сначала, – добавляю я, и голос становится чуть тише, и в нём появляется что-то, что я не планировал туда вкладывать. – Спасибо, что позвонила.

Она молчит секунду.

– Береги её, – говорит она наконец. – И себя.

Вешаю трубку и иду к лифту, и в голове только одна мысль, которая повторяется снова и снова, как мантра, как приказ самому себе:

Успею.

Должен успеть.

Мия

Прежде чем отпустить меня, Кайс вдруг достает из внутреннего кармана пиджака коричневый и потёртый конверт, и протягивает его мне.

– Кстати, Мия, – будто невзначай подает голос он. – Эти документы, которые Дэймос скрывал от тебя все это время обязательны к изучению. Возможно, они откроют тебе глаза на твоего «принца» и тебе будет легче выполнить мою просьбу.

Я уже и не знаю, чего ждать от этих бесконечных новостей и «сюрпризов». Беру конверт дрожащими руками.

– Ведь ты тоже была для него сделкой, Мия. Ты же знаешь, как жесток мир мужчин, которых ты выбираешь. В нём нет чувств, только расчет и интересы. Он использовал тебя с самого начала. Как и я. Разница только в том, что я не притворяюсь, а раскрываю всю правду.

Я гляжу на конверт, как на бомбу, пока внутри меня все разваливается на части. Мне больно глотать от волнения, и я хочу вышвырнуть этот конверт в озеро. Хочу не знать, что внутри, но уже поздно. Слова Кайса въелись в мозг, уже не выкинуть их, не забыть.

Сделка.

– Теперь иди, – отпускает Кайс и голос его становится жестче. – И помни: ни слова о нашем разговоре. Скорее всего, о нашей встрече он уже знает, но ты должна ему искусно соврать, да что угодно. Если расскажешь, я узнаю, поверь и мальчик умрет.

– Ты чудовище, – шепчу я и мысленно добавляю: «Гори в аду, тварь».

Кайс кивает охраннику и тот помогает мне спуститься в лодку, которая покачивается у борта яхты. Я сажусь на скамью, сжимая конверт в одной руке и сумку с ядом в другой, и лодка отчаливает. Мы плывём к причалу и я оборачиваюсь, наблюдая за Мансуром на палубе: он стоит, скрестив руки на груди и смотрит на меня с легким безумием. Я отворачиваюсь, не в силах больше смотреть на него, и прижимаю конверт к груди. Чувствую, как он жжёт сквозь ткань платья, как физическое доказательство предательства. Я уверена, что там что-то очень плохое…я раскрываю конверт, бегло изучая предоставленную информацию.

Документы. Официальные, с печатями, с датами. Я пробегаю взглядом по строчкам, и мир вокруг меня замедляется. Лодка, вода, причал впереди – всё становится нечётким, как будто кто-то убрал резкость, оставив в фокусе только эти слова на бумаге.

Траст.

Имена моих родителей.

Дата основания – за год до их гибели.

Я читаю дальше, и руки начинают дрожать, и бумага шуршит между пальцами, и я думаю: это не может быть правдой, это не может быть правдой, потому что если это правда – то всё, что я знала о своей жизни, о том почему я осталась одна, почему бабушка не могла платить за лечение, почему я оказалась в Дубае без ничего – всё это рассыпается.

Мои родители были хранителями траста.

Не просто врач и юрист, не просто два человека, которые погибли в вертолёте. Они были хранителями архива, в котором хранилась информация, способная уничтожить десятки влиятельных людей. Они знали, что делают что-то опасное.

Но кто-то молчал.

Очень много лет молчал.

Пока я работала хостес, пока бабушка умирала в больнице, пока я соглашалась на всё что угодно лишь бы выжить…где-то существовал траст с моим именем, который я не могла получить, потому что нужный человек просто не сказал мне о нём.

Что? Этого не может быть.

Уму непостижимо. Я просто не могу в это поверить.

Масштаб треша даже не сразу доходит до меня, поскольку все равно не сравнится с тем, что только что произошло на яхте.

Мне нужно все это переварить, черт возьми…

Внезапно, замечаю вертолёт приземляющийся на пирсе, мгновенно считывая с него фамилию Форд. Черт, черт, черт…

Откуда Кайс знал, что он уже в курсе? А как же Кипр и сервера? Он уже слетал на остров? Когда я выхожу из лодки, Дэймос стоит и ждёт меня у вертолета: я могу разглядеть высокий силуэт на фоне летательного аппарата, и даже на расстоянии я чувствую его взгляд на себе. Тяжёлый, полный вопросов, которые я не хочу слышать. Сердце колотится так, что больно дышать, и в голове только одна мысль, которая повторяется снова и снова:

Как я посмотрю ему в глаза?

Как солгу ему снова?

Как скрою то, что в сумке?

Когда я подхожу к Дэймосу, я замечаю напряжение в его плечах, как сжата челюсть моего мужа…осознаю: он чертовски зол и хочет ответов. Но при охране, судя по взгляду, он говорить не намерен. Если честно, я тоже.

Я должна дать ему какие-то версии, не раскрывая правды, которая убьёт Мишу.

Он протягивает мне ладонь, но не как жест помощи, а как требование. И я беру её, ощущая его теплые пальцы. Он смотрит на меня долго, изучающе, как будто пытается прочитать что-то в моём лице, и я опускаю глаза, не в силах выдержать этот взгляд. Он ведёт меня к вертолёту, и мы молча садимся внутрь. Яхта Кайса становится всё меньше, всё дальше, исчезает в дымке над озером, и я сижу рядом с Дэймосом, чувствуя вес конверта на коленях, вес сумки с ядом, вес лжи, которую несу, и знаю: это только начало, это только первый шаг на пути, который приведёт меня либо к спасению Миши, либо к разрушению всего, что у меня есть.

Через пятнадцать минут мы приземляемся на крыше здания, где находится пентхаус. Дэймос открывает дверь и выходит, протягивая мне руку, и я беру её, после мы направляемся к лифту. Всё это время он не говорит ни слова и я тоже молчу, потому что слова сейчас бесполезны.

Лифт везёт нас вниз, пока я разглядываю наше отражение в зеркальных стенах: я маленькая и хрупкая с красными глазами и бледным лицом, а он такой высокий и напряжённый, как пружина, готовая распрямиться. Мы выглядим как два человека, которые стоят на краю пропасти и не знают, прыгать или отступить. Уже слишком поздно отступать, может, мы уже падаем, просто ещё не ударились о дно.

Двери лифта открываются, и мы выходим, молча идём по коридору, наконец он открывает дверь пентхауса и пропускает меня внутрь. Я прохожу, останавливаясь посреди гостиной. Стою спиной к нему, не оборачиваясь, потому что не могу посмотреть ему в глаза и солгать. Дверь закрывается за нами и щелчок замка звучит так громко в тишине, что кажется выстрелом.

– Зачем ты пошла к нему? – наконец звучит простой вопрос.

И тишина, которая повисает после этого вопроса, тяжелее любого ответа, который я могла бы дать.

– Зачем ты пошла к нему? – повторяет Дэймос, когда я не отвечаю, и голос становится чуть жёстче, настойчивее.

Оборачиваюсь медленно, он стоит в нескольких метрах в оборонительной позе: руки в карманах, плечи напряжены, желваки играют над челюстью. Глаза, которые обычно видят меня насквозь, сейчас полны вопросов, на которые я не хочу отвечать. Я делаю вдох: глубокий, дрожащий, и начинаю говорить, и слова выходят ровнее, чем я ожидала, но каждое из них – ложь. Точнее, наполовину ложь, а наполовину правда.

– Он пригласил меня, – говорю я тихо, осознавая, как могу все ему предоставить. – Сказал, что хочет поговорить, что это касается моих родителей. Сказал, что ты мне что-то недоговариваешь, и не надо делать вид, что это не так, Дэймос. Предложил мне сделку – информацию о моих родителях, о трасте, в обмен на… – останавливаюсь, потому что не могу закончить, не могу сказать "в обмен на тебя", "в обмен на твою смерть", просто не могу. – То, чтобы следить за тобой. Достать необходимую ему информацию.

– Почему ты не сказала мне? Немедленно не позвонила?! Что он вообще с тобой связался? Как?!

– Кто-то из персонала подложил мне старый телефон, а на нем была запись. Неважно, Дэймос. Ты не можешь все контролировать: ты и тогда был уверен в охране, но они подпустили ко мне девушку с кислотой…

– Ты считаешь, это блядь, нормально? Ты идешь на встречу с бывшим, как ни в чем небывало, нося фамилию «Форд»? – чеканит он, явно сдерживая внутри себя полный спектр эмоций. – Я расцениваю это как предательство, Мия, и даже не нахожу слов. Не нахожу в себе даже сил кричать на тебя или наказывать тебя. Я просто блядь, бесконечно разочарован, – в его голосе слышится реальная уязвимость и отчаяние и это чертовски сильно ранит меня.

И это ранит.

Больнее, чем любой крик.

Больнее, чем если бы он ударил меня.

Больнее, чем если бы он швырнул меня на кровать и наказал так, как делал раньше, когда я не слушалась. Потому что та ярость была контролируемой, та ярость означала, что ему не всё равно, что он достаточно чувствует, чтобы реагировать, чтобы бороться за нас…но сейчас в его голосе не ярость, сейчас там уязвимость. Настоящая, обнажённая, та, которую он никогда не показывал. Разочарование глубокое, как пропасть. Я сломала что-то внутри него, что-то, что нельзя починить простыми извинениями, простыми объяснениями. И я, Дэймос, я тоже разочарована, что ты так много лгал мне.

Он не кричит.

Не швыряет вещи.

Не приказывает мне раздеться и наказывает меня так, как привык.

– Я тоже разочарована! – срываюсь я и голос срывается на крик, становится истеричнее, а руки дрожат так, что я сжимаю конверт крепче. – Ты ничего не забыл? Ты меня вообще услышал? Я знаю про траст. Кайс дал мне это! Документы! Доказательства! Ты женился на мне ради денег и влияния, ради доступа к банку с информацией! Ты рассчитал всё. Я была инвестицией. Я даже не уверена, что тот контракт ты мне предложил, не зная, кто я. Ты лгал мне с самого начала.

Дэймос смотрит на конверт, а потом переводит взор на меня, но не отрицает, не говорит "это не так».

– Мия, – начинает он наконец. – В начале… да. В начале это был расчёт, ты и сама это знаешь. Между нами был контракт. Потом, траст был частью уравнения. Но сейчас…

– Сейчас что? – перебиваю я, и смеюсь, но смех выходит горьким, истеричным. – Сейчас ты полюбил меня? Удобно. Очень удобно полюбить женщину за четыре месяца до того, как она откроет доступ к миллиардам долларов. Женщину, обладая состоянием и доступом к банку с информацией, ты можешь влиять на других и дергать на ниточки. Как мне отличить правду от игры, Дэймос? Как мне узнать, что это не часть твоего плана?

– Ты глупая, если допускаешь такие мысли, – говорит он жёстче, и делает ещё шаг ближе. Я снова отступаю, и спиной натыкаюсь на стену, и понимаю, что загнала себя в угол, буквально и метафорически. – Я не сказал тебе о нем, чтобы не подставлять под огонь.

– Давай, оскорбляй меня. Или вовсе ударь, ведь ты любишь применять силу.

– Мне даже прикасаться к тебе сейчас противно.

– Да что ты? Прямо как в тот раз, когда тебе было противно касаться меня и ты пошел в клуб, ебаться с другой? А спасло тебя от измены только то, что ты обдолбался и не смог выполнить задуманное? Под веществами плохо с эрекцией, Дэймос, это тебя и остановило.

Слова вырываются сами. Яростные, режущие, и я вижу, как что-то в его лице меняется. Там проявляется не гнев и обида, а что-то более тёмное, более опасное. Он делает шаг ко мне быстро и резко, я не успеваю отступить. Его рука взметается вверх, а пальцы зарываются в мои волосы у основания черепа. Сжимают с силой и далеко не нежно, а крепко и больно. Так, что я вскрикиваю, и он дёргает мою голову назад, заставляя смотреть ему в глаза. Лицо его так близко, что я вижу каждую деталь: расширенные зрачки, вену, пульсирующую на виске…в глазах мужа плещется ярость, но он как всегда, контролирует ее, балансируя на грани.

– Повтори, – его голос режет, словно бритва. – Повтори ещё раз то, что ты только что сказала.

Слезы наворачиваются на глаза сами, и я задыхаюсь:

– Дэймос…

– Ты все еще винишь меня и хранишь обиду? Ты правда думаешь, что я способен на это?

– Я не знаю! – кричу я сквозь слёзы. – Я не знаю, на что ты способен! Ты скрывал от меня траст! Ты женился на мне из-за моих родителей! Как мне знать, что ещё ты скрываешь? Что ещё ты способен сделать?

– А мне как знать, что ты скрываешь, Мия? Ты встречаешься за моей спиной с Алексом Кинсгли, с Кайсом. Ты держишь меня за идиота? Я долгое время был занят проблемами и многое пропускал мимо взора, мимо ушей. Но даже если ты мне не скажешь правды сейчас, я клянусь тебе, что за двадцать четыре часа узнаю истинные мотивы того, что ты творишь.

И вот тут мне правда становится жутко. Если что-то пойдёт не по плану Кайса, он психанет и выполнит свою угрозу. В отличие от Дэймоса, Кайс все делает на эмоциях, он рубит с плеча. Ему ничего не стоит в истерике убить моего ребенка. Он психопат.

– Я так устала от вашего долбанутого мира, где нет места спокойствию. Тишина и безопасность – это все, о чем я мечтаю, – говорю я тихо и слёзы текут по щекам, но я даже не вытираю их, просто стою и плачу. – Я не знаю, как доверять людям, Дэймос. После того, как из меня однажды уже вырезали собственного ребенка. Вы оба использовали меня, Дэймос. Разница лишь в том, что Кайс никогда не притворялся, что все по-настоящему. Не настолько. Он просто не способен, поскольку он психопат, человеческие чувства ему чужды.

– А я притворяюсь? – интересуется Дэймос и голос его становится холоднее. Я вижу, как напрягается его челюсть, как сжимаются кулаки в карманах. – Ты думаешь, что всё это время я играл роль? Может, разглядывал тебя спящую каждое утро на Мальдивах, пока были закрыты твои глаза, тоже, потому что из роли не мог выйти? Да, я не сказал тебе про траст ради твоей безопасности, Ми. Может быть, стоило тебе рассказать. Я хотел сделать это позже, и да, честно признаюсь, что то, что открывает этот банк с информацией мне пригодится в войне с твоим больным бывшим. Но…

– Я не знаю! – кричу я. – Как мне поверить, что все это не часть плана? Больного плана? Все, что ты говоришь…я уже схожу с ума, я ничему не верю, – у меня уже просто сдают нервы. Истерика. После всего, что я сегодня пережила, удивительно, что я не слетела с катушек.

Сердце сжимается и я хочу отстраниться, но его руки крепче держат мои плечи, не давая уйти.

– Мия, – каждое словно явно дается ему нелегко, я никогда не видела его таким обнаженным душой. – Я изменился. Я не планировал этого всего. Я не хотел этого. Я провёл всю свою жизнь, избегая любви, потому что видел, как она разрушает людей, делает их слабыми, уязвимыми, и я поклялся себе, что никогда не позволю этому случиться со мной. Но потом появилась ты.

Он делает паузу, и я вижу, как в его глазах блестят слёзы: не падают, но блестят, и это разрывает меня, потому что Дэймос Форд не плачет. Никогда. Но сейчас он на грани.

– Ты сломала все мои правила, – продолжает он, касаясь моего лица и вытирая слёзы большим пальцем. – Ты вошла в мою жизнь, и я пытался держать дистанцию, пытался оставаться холодным, рациональным, но не смог. Потому что каждый раз, когда ты улыбалась мне, каждый раз, когда ты засыпала у меня на груди, каждый раз, когда ты смотрела на меня так, как будто я единственный человек в мире, что-то внутри меня таяло. И я понял, что это не расчёт, не контракт больше, не брак ради выгоды.

Голос ломается на последнем слове и он закрывает глаза на секунду, и я вижу, как напрягается его челюсть, как он борется с собой.

– Я люблю тебя, Мия, – говорит он, открывая глаза, и в них такая боль, такое отчаяние, что у меня перехватывает дыхание. – Я не умею говорить это красиво. Не умею выражать чувства, как другие люди. Всю жизнь я учился контролировать, рассчитывать, выигрывать, но никто не учил меня любить. И я боюсь этого. Боюсь, что делаю всё неправильно. Боюсь, что уже потерял тебя. Но я должен сказать это, должен, чтобы ты знала: я бы отменил контракт и женился бы на тебе, даже если бы не всплыла информация о твоих родителях. Мне, черт возьми, просто нужна ты…То, как ты делаешь меня лучше, просто существуя рядом. Потому что всю свою гребаную жизнь, я считал себя ничтожеством. Это то, как называл меня отец. То, кем я чувствовал себя, когда был не способен защитить маму.

Слёзы текут по моему лицу ещё сильнее и я не могу говорить, только слушаю, и каждое его пронзает ножом сердце.

– Я знаю, что облажался, – продолжает он и держит моё лицо руками, не давая отвернуться. – Знаю, что скрывать траст было неправильно. Что я должен был сказать тебе сразу. Я чертовски честен с тобой сейчас, и мне нужна, детка, нужна тоже твоя честность…ведь если я потеряю тебя, я потеряю самого себя.

Голос его ломается окончательно и он прижимает лоб к моему. Мы стоим так, дышим одним воздухом, и я чувствую, как его слёзы смешиваются с моими. И это человек, который никогда не показывал слабость, который всегда был стеной, башней, крепостью, и сейчас он рушится передо мной, открывается полностью, и это самая честная вещь, которую я когда-либо видела.

А я не могу сказать ему ничего в ответ, не могу ответить взаимностью. Мне лучше…лучше мне оттолкнуть его сейчас, иначе я точно не смогу сделать то, что необходимо. Лучше придумать для своего мозга причину, почему нам нужно расстаться. А лучше развестись. Может, я еще смогу договориться с Кайсом, что мы можем обойтись без убийства Дэймоса и хватит развода…точно. Возможно, это сработает. Возможно, если я расстанусь с ним и буду требовать развода, манипулируя доступом к архиву, я спасу Дэймосу жизнь.

Эта простая мысль вдруг кажется мне чертовски гениальной. Возможно, у меня есть шанс его спасти. Я готова на все, чтобы два человека, которых я люблю всем сердцем остались живы. Даже на то, чтобы отказаться от Дэймоса.

– Скажи мне, – шепчет он. – Скажи, что ещё не поздно. Что ты ещё любишь меня. Что мы можем исправить все это дерьмо.

Смотрю на него, и хочу сказать "да", хочу обнять его и никогда не отпускать, но слова застревают в горле, потому что я не могу обещать то, чего не знаю, не могу сказать, что всё будет хорошо, когда знаю, что через неделю всё взорвётся. Мы оба сгорим в этом огне.

Поэтому я просто целую его отчаянно, со всей болью и любовью, так, словно в последний раз. И он отвечает мне, и мы стоим так, держимся друг за друга, как будто это последний раз. Как будто завтра мир закончится, и, может быть, так оно и есть.

А потом я просто резко отталкиваю его и выпаливаю на одном дыхании:

– Я не могу так больше. Не могу быть с человеком, который использовал меня. Который лгал мне. Который женился на мне из-за денег, – выражаюсь, специально не подбирая слова. – Я не могу, Дэймос. Я хочу развестись.

Слова повисают в воздухе: тяжёлые, окончательные. Я вижу, как он застывает, как что-то в его лице меняется, становится похожим на боль. Он смотрит на меня долго, и я жду, что он скажет что-то, попытается убедить меня остаться. Но он молчит, просто молчит, и это молчание страшнее любых слов.

– Хорошо, – шепчет он наконец. – Если это то, чего ты хочешь. Хорошо.

Я даже не ожидала от него такой спокойной реакции. Но я знаю, что она связана с его старыми паттернами поведения – он не переносит любого отвержения, какие бы чувства он не испытывал. Он боится быть нуждающимся, умоляющим, выпрашивающим любви. Это возвращает его в детство. Он впадает в полный ступор, когда его отталкивают, и лишь потом начинает действовать, руководствуясь своей взрослой частью.

Дэймос отступает и направляется к окну, встав спиной ко мне. Он отпускает меня, он не будет драться за нас, потому что думает, что я этого хочу, что я действительно хочу уйти.

Нет.

Я не хочу.

Я люблю тебя.

Но я должна.

Должна оттолкнуть тебя.

Чтобы защитить Мишу.

Чтобы не сломаться окончательно, когда "убью" тебя через неделю.

Прости.

Прости меня.

Иду к спальне на дрожащих ногах. Захлопнув за собой дверь, опускаюсь на пол и прислоняюсь к стене спиной, сползая вниз. Обнимаю колени и плачу. думая о том, что только что разрушила единственное хорошее, что было в моей жизни, и сделала это ради сына, которого не видела три года.

А за дверью Дэймос стоит у окна и смотрит на Женеву, которая мерцает огнями внизу, и думает о том, что только что потерял единственную женщину, которую когда-либо любил. Молчание в пентхаусе такое громкое, что кажется, весь мир слышит, как разбиваются два сердца одновременно.