ГЛАВА 20

Дэймос

Выхожу на сцену под громкие и продолжительные аплодисменты. Гул десятков людей, которые встают со своих мест, приветствуя меня, и свет софитов ослепляет на секунду, заставляя щуриться, пока глаза не привыкают к яркости. Передо моим взором открывается огромный зал, заполненный до отказа. Инвесторы в первых рядах, пресса с камерами по бокам и экраны, на которых транслируется моё лицо в реальном времени. Это момент к которому моя команда шла несколько лет, новый уровень в развитии ATLAS. Я собираюсь творить историю и изменить мир кибербезопасности, но всё, о чём я могу думать, это Мия, стоящая за кулисами, вынашивающая под сердцем моего ребёнка.

Я должен следовать плану.

Подхожу к трибуне и аплодисменты стихают, тишина опускается на зал. Я делаю глубокий вдох и начинаю говорить. Мой голос выходит ровным, уверенным, хотя внутри всё сжимается от страха, от осознания того, что сейчас будет происходить.

Возможно, мне осталось жить несколько минут.

– Добрый вечер, – мой голос усиливается микрофоном, заполняя зал. – Спасибо, я рад видеть вас всех здесь сегодня, на этой важной презентации. Сегодня особенный день. День, когда мы представляем миру ATLAS Sovereign – платформу, которая изменит то, как мировые лидеры защищают свою информацию.

Далее я вещаю о безопасности, о шифровании, о будущем, в котором утечки данных станут невозможными, и слова текут автоматически. Я репетировал их столько раз, что мог бы произнести и во сне, но мозг работает на двух уровнях одновременно – один произносит речь, другой считает минуты, анализирует каждое ощущение в теле, ждёт первых признаков, что яд начинает действовать.

Пять минут прошло.

Пока всё нормально.

Сердце бьётся ровно.

Дыхание спокойное.

Ещё десять минут.

Может, пятнадцать.

Показываю слайды собравшимся: графики безопасности, архитектуру системы, отзывы первых клиентов, три правительства, пятнадцать миллиардеров, которые уже подписали контракты, – и зал слушает внимательно, кто-то кивает, кто-то делает заметки. Камеры снимают всё происходящее, транслируют онлайн по всему миру, и я думаю: этот момент войдет в историю.

Начинается.

А потом я чувствую это: лёгкое головокружение, едва заметное, как будто пол под ногами чуть качнулся. Я делаю шаг в сторону, опираясь на трибуну и продолжаю говорить. По лбу течет пот, но никто не замечает, потому что я пытаюсь контролировать каждое свое движение, каждый жест, каждую интонацию, и улыбаюсь. Говорю о будущем, которое, возможно, не увижу.

Мия.

Она беременна…

Нашим ребёнком.

Я буду отцом.

Если выживу.

– ATLAS Sovereign – это не просто технология, – говорю я, и голос начинает дрожать, едва заметно, но я слышу это, чувствую, как связки напрягаются, как дыхание становится чуть короче. – Это гарантия того, что ваши секреты останутся вашими. Что ваши данные будут защищены. Что вы сможете спать спокойно, зная, что никто… – останавливаюсь, потому что в груди вдруг сжимается. Так резко, так больно, как будто кто-то сжал сердце в кулак. Я хватаюсь за трибуну обеими руками и весь зал замирает.

Началось.

По-настоящему началось.

Сердце замедляет свой ход, я буквально чувствую это всем телом.

Дышать все труднее, мысли становятся рассеянными.

Я теряю сознание.

Делаю вдох, пытаюсь продолжить, и голос выходит слабее:

– Зная, что никто не сможет украсть то, что вам принадлежит…

Но слова застревают в горле и головокружение усиливается. Замечаю, как зал начинает плыть, как все лица размываются, и свет софитов становится слишком ярким, слепящим. В ушах начинает звенеть высокий монотонный звук, который заглушает всё остальное, а ноги подкашиваются. Я делаю шаг назад, пытаясь удержать равновесие, но пол уходит из-под ног. Хватаюсь за трибуну, но она не держит, просто скользит в руках. Резко падаю. Сначала на колени, потом вперёд, и ударяюсь челюстью о пол, боль вспыхивает яркой вспышкой, но тут же исчезает, потому что всё тело немеет, отказывается слушаться. Я лежу на сцене, и сквозь туман осознаю, как люди встают, как кто-то бежит ко мне. Камеры приближаются и снимают каждую секунду моего падения.

Мия.

Она увидит это.

Она будет думать, что я мёртв.

Что она убила меня.

Прости.

Прости, что не сказал тебе.

Прости, что ты пройдёшь через этот ад.

Но это единственный способ.

Единственный способ спасти твоего сына.

И нашего ребёнка.

Слышу далекие крики, как будто сквозь воду. Чьи-то руки переворачивают меня на спину. Кто-то кричит: "Вызовите скорую!", "Дайте ему воздуха!", и я пытаюсь сказать, что всё в порядке, что это пройдёт. Но не могу, потому что губы не слушаются, а язык становится тяжелым, как свинец. Дыхание становится всё мельче, всё короче, и в груди жжёт, как будто что-то разрывается изнутри.

Сердце.

Оно останавливается.

Я чувствую это.

Удары становятся все реже и реже…

И тут вижу её, мое прекрасное ведение перед тем, как отключусь и возможно никогда не приду в себя. Ми, пробивающаяся сквозь толпу. Моя малышка бледная и потерянная, ее лицо искажено гримасой ужаса. Она падает рядом со мной на колени, и ее руки отчаянно хватают моё лицо. Слёзы капают на мою кожу и она истошно кричит что-то, но я не слышу слов, только вижу, как движутся её губы, как широко открыты её глаза, полные паники и отчаяния.

Не плачь.

Пожалуйста, не плачь, милая.

Пытаюсь поднять руку, дотронуться до неё, сказать, что всё будет хорошо, но рука не слушается, просто лежит на полу: тяжёлая, чужая. Зрение затуманивается и я вижу только её лицо, размытое слезами и отчаянием.

– Дэймос! Дэймос, пожалуйста…посмотри на меня.

Пытаюсь, но веки такие тяжёлые, как будто на них положили гири. Зрение затуманивается, вокруг сё плывёт и я вижу только её лицо: размытое слезами и отчаянием, искажённое болью. Я хочу сказать ей: "Я вижу тебя, я здесь», но язык не слушается, а слова застревают в горле. Все что я могу – это смотреть на неё, пока могу, запоминать каждую деталь: как её губы дрожат, как в глазах плещется паника, как волосы падают на идеально красивое лицо.

– Я здесь, Дэймос. Прошу тебя, скорая сейчас приедет, они уже в пути. Ты нужен мне. Нужен нам…

Ми наклоняется ниже, прижимается лбом к моему, и дышит со мной одним воздухом.

– Прости меня. Прости, что я сделала это. Я не хотела, – голос срывается и она плачет так, что всё тело сотрясается, а слёзы капают мне на лицо.

Я знаю.

Я знаю, почему ты сделала это.

И я не виню тебя.

Никогда не винил.

Ты спасаешь своего ребёнка.

Нашего ребёнка тоже.

Ты самая сильная женщина, которую я знаю.

И я люблю тебя.

– Я люблю тебя, – шепчет она, и целует меня: в губы, в лоб, в щёки, везде, куда достаёт. Отчаянно, как будто пытается влить в меня жизнь через эти поцелуи. – Я так люблю тебя. Пожалуйста, не уходи. Не оставляй меня одну. Пожалуйста. Не оставляй нас…с малышом. Я прошу тебя.

Сердце бьётся всё медленнее: удары становятся всё реже и реже, словно обратный отсчёт бомбы, которая вот-вот взорвётся: десять, девять, восемь…, и каждый удар слабее предыдущего, и я чувствую, как жизнь уходит из тела, как всё холодеет, как пальцы немеют, как дыхание становится поверхностным, почти неощутимым. Мия чувствует это тоже, в её глазах вспыхивает новая волна паники и она трясёт меня за плечи, как будто может разбудить меня, вернуть обратно.

– Нет, нет, нет! – кричит она. – Дэймос! Оставайся со мной! Не закрывай глаза! Пожалуйста!

Но я не могу не закрыть. Веки опускаются сами, медленно, неумолимо, и последнее, что я вижу перед полной темнотой, которую я всегда так боялся: это её лицо, залитое слезами, искажённое отчаянием. Губы, что шепчут: "Я люблю тебя, я люблю тебя, я люблю тебя," снова и снова, как молитву, как заклинание, как последнюю попытку удержать меня здесь.

И всё погружается в темноту. А она уже не пугает меня так, как прежде. Она мягкая, всепоглощающая. Я словно падаю в воду, в океан без дна, и опускаюсь всё глубже, уносясь всё дальше от света, от звуков, от её голоса. Она зовёт меня, кричит моё имя, умоляет вернуться, но я уже не могу, уже слишком далеко, а вокруг только тишина, абсолютная, оглушающая. И холод, который проникает в каждую клетку, в каждый атом, и я думаю: "Это смерть? Вот как она ощущается? Или это только сон?".

И наконец, тьма поглощает меня полностью, и я исчезаю в ней, уплываю в место, где нет времени: нет боли, нет страха. Есть только глубокий и бесконечный покой. Отпуская последнюю мысль, я погружаюсь в сон, который, надеюсь, не будет вечным.

Воспоминание

На следующее утро после тяжелого разговора с Мией, Алекс Кингсли появляется в моём офисе без предупреждения заранее и с особой заявкой: с просьбой войти через черный вход. Словно он какой-то двойной агент, и ему есть что скрывать от тех, кто может за ним следить. Я согласился на диалог, поскольку мне всё равно необходимо выяснить, почему он без конца встречался с Мией. В том, что она никогда не сдала бы и не украла у меня какую-либо информацию, я уверен. Мия не поступила бы так даже под дулом пистолета. Она может быть бесконечно сумасшедшей, истеричной, взбалмошной. Она может крушить мою машину, проклинать меня, ненавидеть, наказывать молчанием, желанием поскорее развестись, но в одном я уверен точно – она никогда меня не предаст.

Я смотрю на него через стеклянную стену переговорной и думаю: вот оно, вот тот момент, который я ждал и которого опасался одновременно, потому что Алекс Кингсли не приходит просто так.

Я давно догадывался.

Не обо всем. Не о конкретных договорённостях с Кайсом, но достаточно, чтобы понять: этот человек умный, осторожный, и работает против меня не из личной ненависти, а из холодного расчёта. Из той же логики которой руководствуюсь я сам когда выбираю союзников и врагов. Это делало его опасным. Но это же делало его потенциально полезным, потому что человек который действует из расчёта, а не из эмоций, может передумать, может пересчитать, может однажды прийти к выводу что ставки изменились и старый союз невыгоден.

Мне нужно было чтобы он пришёл сам.

Не потому что я не мог надавить, не потому что у меня не было рычагов – рычаги были, всегда есть, это вопрос времени и желания, а потому что человек которого заставили сделать что-то будет саботировать это при первой возможности, искать выход, считать себя жертвой и действовать соответственно. Мне нужен был союзник, а не заложник. И единственный способ получить настоящего союзника, заставить его поверить в то, что он сам этого захотел.

Николь.

Я организовал им близкое знакомство, хоть она об этом и не догадывается.

Дальше сработала химия, или судьба, или просто то необъяснимое притяжение которое возникает между двумя людьми в нужный момент в нужном месте, и Николь, которая никогда не влюблялась быстро и никогда не теряла голову, потеряла ее. Я видел это по тому, как она отвечала на звонки, по тому как однажды улыбнулась в телефон, думая что никто не смотрит. И по тому, как он уже не смотрит на меня. Ранее я всегда видел проблески ее интереса в холодных глазах, но с появлением Алекса они резко исчезли.

Хочешь чтобы человек сделал что-то – заставь его поверить что он сам этого захотел.

Всегда работает.

И если Алекс здесь – значит что-то изменилось в расстановке сил и он это быстро понял.

Он садится напротив без приглашения, кладёт на стол небольшой флакон. Прозрачный, с бесцветной жидкостью, и смотрит на меня так, как смотрят люди, которые пришли не торговаться, а говорить правду.

– Антидот, – произносит он коротко. – К яду, который Кайс передал твоей жене и сказал ей отравить тебя в обмен на жизнь сына.

Я не двигаюсь, не меняю выражения лица, только что-то в груди сжимается резко и болезненно. Внутренности леденеют, но я не подаю вида:

– Рассказывай, – чеканю я.

– Я не люблю тебя, Форд, – просто факт, произнесённый с той же интонацией с которой говорят о погоде. – Никогда не любил. Ты высокомерен, ты не терпишь равных, ты считаешь, что все вокруг либо инструменты, либо препятствия, и эта твоя привычка смотреть на людей сквозь – она раздражала меня задолго до того, как мы оказались по разные стороны.

Я молчу, потому что возражать бессмысленно. Он не ошибается, и мы оба это знаем.

– Но твое появление в Швейцарии могло сказать на мне. Мне не нужен был Дэймос Форд в Европе. Ты был вне зоны моих интересов. Кайс появился в нужный момент, – продолжает Алекс, откидывается на спинку стула, скрещивает руки. – Он предложил схему которая была элегантной. Регуляторный скандал, утечка данных и ATLAS падает изнутри, красиво, без единого выстрела. Ты претендовал на мое поле, и я нашёл способ это поле освободить, вступив в союз с Кайсом.

Он смотрит на меня прямо, не отводит взгляд.

– Аль-Мансур мне доверял полностью. Это была моя работа – втереться в доверие, стать незаменимым, стать тем человеком, без которого его план просто не работал. Всё что с тобой происходило последние месяцы: регуляторы, пресса, утечки, люди которые вдруг начали задавать неудобные вопросы, это была моя работа.

– Так что прости, Дэймос, – произносит он. – Что тебе пришлось несладко. Это была моя рука, даже если ты этого не знал.

Смотрю на него, и думаю: вот оно, вот та честность, которую я не ожидал, которая стоит дороже любых извинений, потому что он не оправдывается, не ищет сочувствия, просто кладёт всё на стол, называет своими именами и ждёт.

– Почему ты мне это говоришь, – произношу я тихо.

– Потому что ты должен знать с кем имеешь дело, – отвечает он. – Я не пришёл сюда изображать жертву обстоятельств или человека, который внезапно прозрел. Я пришёл, потому что могу спасти тебе жизнь, а ты взамен можешь быть мне полезен.

Сохраняю паузу, замечая, что он не договорил.

– И потому что Николь попросила меня, – добавляет он.

Разумеется.

– Между нами кое-что появилось, – говорит Алекс ровно, без интонации, как констатирует факт. – Я не планировал. Она не планировала. Но так получилось. И несмотря на то, что этого уже нет, я изменил мнение насчет Кайса под ее влиянием, осознав, что он неблагоприятный союзник.

Смотрю на него и думаю: ты влюбился, и это настолько неожиданно в контексте всего что происходит, что я почти хочу усмехнуться, но не решаюсь, потому что чувствую, что дальше будет важное.

– Я начал наблюдать за Кайсом ближе. И чем больше я наблюдал, тем яснее видел: этот человек не строит, он уничтожает. Он не союзник, он паразит. С ним нельзя построить ничего долгосрочного, потому что в его картине мира не существует партнёров – только инструменты и жертвы. Рано или поздно я стал бы следующим.

– Николь убедила тебя.

Он качает головой, и в этом жесте что-то неожиданно честное.

– Николь открыла мне глаза на то, что я уже видел, но не хотел называть вслух. Разница существенная.

Молчу секунду, потому что это звучит правдиво, и правдивые вещи всегда требуют паузы, требуют времени чтобы осесть внутри и стать чем-то настоящим, а не просто словами в воздухе переговорной комнаты.

– Итак, Кайс передал Мие яд, – выносит приговор Алекс, и голос его становится деловым, точным, без эмоций. – Она добавит его в твой напиток перед презентацией, а ты должен его выпить и упасть на сцене. Весь мир решит что это инфаркт. Он выйдет на ту же сцену и объявит запуск своей платформы. Это его план.

Каждое слово действует на меня, как удар.

Тихий, точный, без замаха.

Что-то внутри меня – не страх, что-то глубже страха, что-то похожее на ярость смешанную с такой острой болью, что трудно дышать, поднимается из самого дна и я сжимаю пальцы под столом. Незаметно, просто чтобы было за что держаться.

– Я предлагаю тебе вколоть антидот, который сохранит тебе жизнь. Сердце действительно замедлится настолько, что врачи могут зафиксировать смерть. Но среди них будут мои люди, которые заберут тебя и подключат к аппарату искусственной вентиляции легких, а потом ты проснешься. Все это будет для тебя ощущущаться, как сон, но есть лишь один минус: антидот экспериментальный, – говорит Алекс, и смотрит на меня прямо, без извинений. – Девяносто процентов вероятности, что все пройдет гладко. И десять процентов того…

– Десять против меня.

– Да.

– Хорошо. Твои условия, – перехожу к делу я. – Ты пришёл не просто так.

Он кивает, и это движение короткое, деловое, как будто он ждал этого вопроса и рад что я наконец его задал.

– Архив, – говорит он просто. – Когда всё закончится и Мия откроет траст – я хочу первым получить доступ к информации. Не всей. Только к той части которая касается моей семьи. Это моя страховка на следующие двадцать лет.

– И ты можешь мне урегулировать все вопросы с FINMA. В любых проблемах и разногласиях с Максвеллом и Дунканом ты будешь на моей стороне.

– Регуляторное дело закроют через две недели. И второе условие для меня не составит труда, – приходим к компромиссу мы.

Я долго смотрю в глаза Алекса Кингсли и он мне начинает нравится. Как минимум, потому что принес мне антидот, который может меня спасти.

– Договорились, – соглашаюсь я и Алекс встаёт, протягивает руку. – Есть еще что-то о чем я должен знать? Расскажи подробнее о причинах ваших с Мией встреч.

– Миша, – произносит он коротко. – У Мии есть сын. Ему два года. Кайс забрал его, буквально вырезал из нее, после того, как столкнул с лестницы. Она думала что ребёнок умер, он убедил её в этом, а мальчик всё это время жил с ним. Это его главный рычаг давления. Именно поэтому она делает всё что он требует. Именно поэтому она пришла к нему на яхту. Именно поэтому она добавит яд в твой напиток – не потому что хочет, а потому что у неё нет выбора пока мальчик у него.

В переговорной становится очень тихо.

– Я проводил с ней встречи потому что собирал доказательства биологического материнства, – продолжает Алекс ровно. – ДНК-тест. Нужны были образцы. Николь помогала. Мия не знала всего, только что я могу помочь вернуть сына.

Смотрю на него, и что-то внутри меня – не ярость, глубже ярости, что-то тёмное и тяжёлое медленно поднимается, потому что я думаю о Мие которая всё это время носила все это одна, которая улыбалась мне и спала рядом и молчала. А внутри неё жил этот ужас. Целый мир, о котором она мне не рассказала…

Один вопрос: почему? Почему, глупышка?

Неужели бы мы не нашли выход? И нужно все доводить до крайних мер? До моей, блядь, публичной смерти?

Черт подери.

Хотя я же всегда в шутку размышлял о том, что у меня есть план инсценировки своего исчезновения. Так и получилось – шутка воплощается в реальность.

– Результаты теста? – спрашиваю я тихо.

– Положительные, – говорит Алекс. – Миша её сын. Биологически – не Кайса. Кайс использовал чужой материал при ЭКО.

Чужой.

Чей.

Я смотрю на флакон в своей руке и думаю о клинике в Дубае, о сдаче биологического материала несколько лет назад, о том как некоторые совпадения перестают быть совпадениями, когда знаешь достаточно деталей.

Алекс уходит, когда мы расставляем все точки над «и» окончательно. Я остаюсь один в переговорной, и смотрю на флакон в своей руке, и думаю о Мие которая сейчас где-то в пентхаусе плачет за закрытой дверью и не подозревает, что я уже все знаю. Не знает что через несколько дней всё изменится, и не знает что десять процентов это цена которую я плачу не торгуясь, потому что она того стоит. Потому что она стоит любой цены, потому что я понял это слишком поздно и слишком больно но всё-таки понял.

Несмотря ни на что.