ГЛАВА 7

Мия

Устав от насыщенных событий на этом мероприятии, я осознаю, что лучшим решением сейчас будет просто исчезнуть в номере. Нахожу Николь у входа в зал аукциона: она стоит с планшетом в руках, что-то быстро просматривает, иногда отвечая на звонки. Ника замечает меня, поднимает голову, и я вижу, как её взгляд быстро оценивает моё состояние – опухшие глаза, размазанный макияж, дрожащие руки.

– Мия, – выдыхает она тихо, отложив планшет. – Что случилось?

– Мне нужно в номер, – оповещаю я, и голос звучит ровно, хотя внутри всё разваливается. – Помоги мне заселиться, пожалуйста. И ты же помнишь, что я соглашалась пойти на это мероприятие, только если мне выделят отдельный номер?

– Помню, – перед ответом, она на секунду замирает, но я не придаю этой заминке никакого значения. Слишком устала.

– Хорошо, – шепчу тихо. – Просто хочу убедиться, что я хотя бы ночью побуду в тишине и спокойствии.

– Не волнуйся, я думаю ты будешь поражена удобствами этого отеля. Там даже бассейн личный на террасе есть и джакузи с подогревом, – отзывается Николь. Мы покидаем замок и садимся в ближайшую машинку для гольфа. Она практически бесшумно ползёт по широкой аллее от замка до отеля – мимо тщательно подстриженных живых изгородей, фонтанов с подсветкой, и пальм, качающихся под лёгким бризом. Сад пахнет ночными цветами, я четко ощущаю аромат жасмина и лаванды. Когда мы оказываемся в отеле, Николь быстро подходит к стойке регистрации, и решает все операционные вопросы. После чего, берет карточку и протягивает мне:

– Люкс, – ставит в известность Ника. – Четвёртый этаж. Номер четыреста двенадцать. Две спальни, общая гостиная. Охрана сопроводит тебя до двери.

– Две спальни? Зачем? – уточняю я осторожно.

– Две, – подтверждает Николь. – Отдельные.

Беру карточку и поднимаюсь на четвёртый этаж, и уже через несколько минут оказываюсь в роскошном номере. Пожалуй, их красота и разнообразие никогда не перестанут меня удивлять, ведь каждый раз это произведение искусства. Номер очень просторный и светлый, а высокие потолки дарят особое ощущение легкости и комфорта. Большие окна от пола до потолка открывают вид на море. Гостиная зона включает в себя огромный диван из кремовой кожи, низкий стол из прозрачного стекла, и кухню со всем необходимым: маленькая барная зона с холодильником, несколькими бутылками красного вина на открытой полке и барными стульями.

Закрываю за собой дверь и направляюсь в спальню.

***

По итогу, меня мучает жуткая бессонница и я ворочаюсь в постели, и этому мучению нет конца. Лунный свет падает через окно широкой серебряной полосой, и она ложится прямо на кровать, на белую ткань простыни.

Мозг не выключает и крутит кадры сегодняшнего дня снова и снова, как заевшую пластинку.

Лицо журналистки. Улыбка акулы. Документы Алекса на экране телефона. Медицинские записи. Банковские переводы…Миша.

Лицо Дэймоса в дверях подсобки. Его ледяная ярость.

Резко открываю глаза, впиваясь взором в пустой потолок. Потянувшись к тумбочке, беру телефон и открываю новостные паблики.

Публикация в прессе одной светской хроники сделана полчаса назад: я иду через зал аукциона, в платье Dior, и с этого угла, с этого проклятого угла видна каждая линия моего тела. Каждый изгиб. Каждый грамм, который, согласно их логике, не должен существовать.

Читаю текст под фотографией.

И с каждым словом внутри что-то рвётся.

«Спутница миллиардера Дэймоса Форда снова привлекла внимание общественности, но, увы, не в лучшем смысле. Облегающее силуэт платье от Dior подчеркнуло то, что многие уже давно заметили: Милене Вайс есть над чем работать. Интересно, как долго Дэймос Форд будет держать рядом с собой пассию, которая не вписывается в его окружение? Может быть, миллиардеру стоит присмотреться к более… подходящим вариантам?»

Закрываю телефон, зубы сводит от ярости и обиды. Кладу его экраном вниз на тумбочку и долго лежу в темноте, глядя в одну точку.

Как назло, от переизбытка негативных эмоций, чувствую тихий, но настойчивый, предательский голод, который поднимается откуда-то из глубины тела, накрывает как волна.

Нет.

Не сейчас.

Ты только что прочитала всё это. Ты не должна есть. Ты не можешь есть. Тебе нужно похудеть! Просто взяться за себя и сделать это, чтобы все выкусили.

Но тело не слушает доводы разума, оно тупо хочет жрать. И с каждой минутой, голод становится все невыносимее. Пойду поем…

Просто что-нибудь маленькое.

Просто погрызу кусочек сыра и фрукты.

Лежу ещё несколько минут, сжимая кулаки, сопротивляясь голоду, но он, зараза, никак не отступает. И наконец я сдаюсь, резко встав с кровати. Босые ноги касаются прохладного пола и вот я уже оказываюсь на кухне, рядом с комплементарной корзиной экзотических фруктов и швейцарского шоколада. Я знаю…знаю это всем своим телом, своей кожей, каждой клеткой, которая помнит этот вкус, что если я возьму эту коробку, то не смогу остановиться. И всё равно протягиваю руку.

Беру коробку и запах восхитительного шоколада ударяет в нос: тёплый, горький, ванильный, знакомый настолько, что от него перехватывает горло. Первый кусочек тает на языке медленно, я специально растягиваю удовольствие, а текстура шоколада такая нежная, кремовая, что кажется, она растворяется не во рту, а где-то глубже.

Беру второй кусочек, третий…

Четвёртый.

И я начинаю есть быстрее: не жадно, не грубо, а так, как едят те, кто пытается заполнить что-то внутри себя, что-то огромное и пустое, как колодец без дна, и понимают, что еда не заполнит, но хотя бы на несколько секунд – на несколько коротких, драгоценных секунд, пустота отступает.

Пятый кусочек, шестой…

И вот рука тянется к коробке уже не за наслаждением, а за чем-то другим. За ощущением наполненности, за тем ощущением, что внутри есть хоть что-то, кроме пустоты и стыда и этих проклятых слов, которые бегут по кругу в голове.

И я ем без конца, стоя перед открытым холодильником, в одних трусах и топе, подчеркивающим раздутый живот. Шоколад уже не тает, он просто есть, его вкус уже не различается: он стал одной большой, размытой, тёплой массой во рту, и крошки осыпаются на пальцы, на подбородок, в уголки губ, и слёзы текут снова. И я не вытираю их, не замечаю, потому что руки мои, черт возьми, заняты. И потому что в этот момент, стоя здесь, с шоколадом на лице и почти пустой коробкой в руках – я перестаю бороться с собой.

Просто на несколько минут.

Просто на эти несколько кусочков.

Просто позволяю себе быть той, кто есть.

Женщиной, которая сломалась.

Которая проиграла и очень боится.

Которая не сильная и устала быть в опасности.

И которая ест шоколад в темноте, потому что это единственное, что у неё осталось.

А когда коробка почти пуста и я смотрю на свои руки в шоколаде, на свои губы в патоке, на почти пустую золотистую коробку, и внутри поднимается то, что приходит всегда после зажора: медленно, неизбежно, тяжело, как камень, который падает в воду и тянет на дно.

Я больше не ем, а просто плачу.

Плачу не от боли.

Плачу от стыда.

От ненависти к себе.

Так, Мия иди спать. Просто иди спать…а может вызвать рвоту? Слава Богу, моего зажора никто не увидел.

И в этот момент я вдруг слышу слабый, едва уловимый звук…поворачиваю голову, и смотрю в сторону стеклянных дверей, ведущих на террасу. Оказывается, они раздвинуты почти полностью, хотя уверена, что были закрыты, когда я уходила спать. Через этот широкий проём влетает ночной воздух: солёный, прохладный, с запахом моря – и серебряный лунный свет, который ложится на паркет широкой неровной полосой.

И в этой полосе света стоит он.

Дэймос.

Абсолютно голый, мать его.

Время останавливается или мне так кажется. Потому что в этот момент всё вокруг замирает: и тишина, и лунный свет, и даже воздух, влетающий с моря, остаётся только он. Широкоплечий и высокий мужчина стоит в проёме двери, а капли воды соблазнительно стекает по его горячему телу. По плечам, по груди, по животу…медленно, ленивo, как будто даже вода не торопится покидать свое восхитительное пристанище.

Его волосы мокрые, слегка слипшиеся и отброшены назад, и от этого его лицо с резкими скулами кажется еще более выразительным и скульптурным. Он только что купался в бассейне на террасе, и не удосужился завернуться в полотенце. Или не захотел…

И вообще…какого черта Дэймос тут делает? Я просила отдельные номера.

Я невольно засматриваюсь на его блестящую кожу, широкую грудную клетку: она крепкая, с тёмными соками, и капля воды висит на одном из них, я тупо слежу за ней взглядом, как за чем-то гипнотическим.

Она срывается и стекает вниз, идет по плоскому животу с заметным рельефом, который пульсирует при каждом вздохе. И уходит ниже к бедрам. Узким и крепким, а еще ниже…

Не смотри.

Не смотри.

Смотрю.

И это уже не стыд за свое обжорство.

Это что-то другое. Что-то такое, от чего внутри всё мгновенно нагревается, как будто кто-то плеснул горячей воды мне прямо внутрь. Пустил жар по венам. Быстро отвожу взгляд и чувствую, как пылают щеки.

Пока я отращиваю себе пятую точку швейцарским шоколадом, Дэймос выглядит, как греческий бог. Гребанный Аполлон…хотя нет, ведь Аполлон олицетворяет золото и солнечный свет, лучезарность и день, а Дэймос отожествляет тьму и водные глубины. Как Марс, может быть, с его холодной, беспощадной властью над войной и всем, что рушит и строит одновременно. Или Посейдон…да, скорее Посейдон, который только что вышел из моря, принеся с собой запах соли, холодную воду на коже и ту первобытную, неукротимую силу, перед которой невозможно не склониться.

Он поднимает голову медленно, как будто даже это движение подчинено какой-то внутренней, невидимой мне логике, и наши глаза встречаются – резко, мгновенно, как будто между нами вдруг натянули невидимую нить, и она сжалась так туго, что дышать стало труднее.

Его взгляд замирает на мое лице, кажется, он видит меня в самом дебильном виде, в каком я могла перед ним предстать. Босая обжорка у холодильника, с шоколадом на лице. И что-то во мне мгновенно взрывается – не ярость, не стыд, а что-то среднее между ними, что-то горячее и колючее, оно заставляет слова вырваться раньше, чем я успеваю их остановить.

– Что ты здесь делаешь?! – голос звучит резче, чем хотелось бы, почти обвиняюще. – Ты обещал отдельные номера.

– Купался, – бросает коротко.

– И не подумал предупредить? Написать сообщение…

Он наклоняет голову чуть в сторону, изучает меня. В его глазах что-то мягкое, почти насмешливое.

– Предупредить о чём? Что собираюсь искупаться в бассейне своего номера?

– Моего номера, – поправляю я резко. – И да! Предупредить, что ты… что ты будешь… – машу рукой в его сторону, как будто это объясняет всё. – Вот так ходить!

– Так как? – спрашивает он, и в голосе теперь явно слышится усмешка, заставляющая меня сжать кулаки ещё сильнее.

– Голым! – выпаливаю я, и щёки пылают так, что кажется, на них можно поджарить яйцо.

– Мия, – говорит он тихо, делая шаг вперёд, и лунный свет ложится на его кожу по-новому, серебряными полосами, подчеркивающие каждую линию его тела, каждый изгиб, который я уже успела разглядеть и теперь отчаянно пытаюсь забыть. – Ты злишься на меня за то, что я голый? Или за то, что смотрела на меня так, как смотрела еще неделю назад, до нашей ссоры? Или за то, что я застал тебя в неудобный момент? Не парься, ты можешь быть собой рядом со мной.

– Я не смотрела на тебя, – выдавливаю я, отводя взгляд в сторону.

– Смотрела.

– Не смотрела.

– Врунья, – говорит он, и в голосе столько уверенности, что хочется что-нибудь в него швырнуть. Желательно тяжёлое. – И сейчас стараешься не пялиться.

– Заткнись, – бросаю я, и голос срывается на что-то между смехом и рыданием.

Дэймос наклоняет голову и изучает меня внимательным взором, как будто я какая-то головоломка, которую он пытается решить.

– У тебя шоколад на губах, – говорит он мягче. – И ты стоишь босиком у холодильника. В три часа ночи. Думаешь, я не понимаю, что происходит?

– Я просто обжора, вот что происходит!

Сжимаю кулаки так сильно, что ногти впиваются в ладони.

– С кем не бывает, – отшучивается Дэймос. – Я буду только рад, если твоя аппетитная жопка станет еще сочнее.

Я лишь возвожу глаза к потолку и цокаю языком в ответ, чтобы продемонстрировать то, что черта с два он так быстро и легко получит доступ к моему телу.

– Так почему ты съела огромную коробку шоколада, Ми?

– Какая тебе разница?! – голос взлетает выше, чем хотелось бы. – Это моё дело! Моё! Не твоё!

– Почему, Мия? – настаивает он, делая ещё шаг, и теперь он так близко, что я чувствую тепло его тела, запах моря на его коже. – У компульсивных перееданий всегда есть причина.

– Потому что… – начинаю я, но голос ломается. – У меня был тяжелый день. Потому что та журналистка… она сказала… про мой вес… про то, что мне нужно скорректировать фигуру… И потом я прочитала статью… и там тоже… они все думают, что я слишком… что я недостаточно…, – слова выливаются сами, бессвязные, рваные, и я не могу их остановить, как не могу остановить слёзы, скатывающиеся по щекам.

– И я просто… я не могла… я не знала, что делать, – говорю я сквозь всхлипы, закрывая лицо руками, потому что не хочу, чтобы он видел меня такой. Слабой. Истеричной. Жалкой. – И я пошла к холодильнику, потому что это единственное, что… что помогает… когда так больно…

И я стою с закрытым лицом, плачу в ладони, и мне так стыдно, что хочется провалиться сквозь пол.

Потом чувствую его руки на своих плечах, такие теплые и сильные. Они осторожно обхватывают мои запястья, почти нежно, и медленно отводят мои ладони от лица.

– Смотри на меня, – говорит Дэймос тихо.

– Нет.

– Мия. Смотри на меня.

Поднимаю взгляд сквозь слёзы, сквозь стыд, сквозь всё это проклятое месиво эмоций, бушующее внутри.

И вижу его лицо без насмешки, там только серьезность и что-то еще: мягкое, почти нежное.

– Та журналистка – идиотка, – говорит Дэйм просто. – И те, кто пишут статьи – тоже идиоты. И если ты хочешь, я могу разорить их всех к чёртовой матери. Скажи слово и завтра у них не будет работы.

– Ты не можешь просто… разорить журналистов…

– Могу, – говорит он уверенно. – И сделаю. Если ты попросишь.

– Дэймос…

– Но знаешь, что я хочу сделать прямо сейчас? – перебивает он, и большие пальцы вытирают слёзы с моих щёк – медленно, осторожно, как будто я сделана из фарфора. – Хочу показать тебе кое-что.

– Что? – шепчу я.

Он не отвечает, просто протягивает мне руку.

– Доверься мне снова, – говорит он тихо, и в голосе столько уверенности, что хочется поверить. – Я не причиню тебе боли, обещаю.

Я кладу свою руку в его, мужские пальцы смыкаются вокруг моих – так крепко, тепло и властно. Дэймос ведёт меня через гостиную, где лунный свет ложится серебряными квадратами на пол, к большому зеркалу в золочёной раме у дальней стены. Форд останавливается позади меня, его властные руки ложатся на мои плечи, словно печать.

– Смотри, – говорит он, и голос звучит прямо у моего уха, тихий и глубокий. – Смотри на себя.

Поднимаю взгляд и вижу нас в зеркале: мы, блядь, не пара.

Меня, жирную истеричку, и его – высокого, широкоплечего, голого, стоящего позади меня, как стена. Как нечто непоколебимое.

– Ми, я знаю, что облажался. Знаю, что причинил тебе боль. Но мы не можем и дальше разрушать друг друга. Я выбрал тебя, и мне плевать, что о тебе говорят, малышка. Хочешь, скажу тебе, что я вижу?

Дэймос

Смотрю на наше отражение: она такая красивая, что мне больно. В груди печет, а сердце периодически делает сальто. Я замечаю неуверенность в её глазах и вижу, как она отворачивается от зеркала.

– Смотри на себя, малышка, – говорю тихо. – Посмотри, какая ты красивая.

Она качает головой, пытается отвернуться, но я мягко разворачиваю её лицо обратно.

– Посмотри, Мия. Пожалуйста.

Она поднимает взгляд, и я вижу боль в её глазах.

– Я вижу эти лишние килограммы. Вижу складки, все несовершенства, – ноет она. – Вижу, что я просто обжора, которая не умеет держать рот закрытым.

– Мы похожи. Я тоже не смог бы остановиться, если бы начал есть шоколад…с твоих губ. И я не про те, что на твоём лице, – добавляю я тихо, проводя большим пальцем по её нижней губе, слегка размазывая шоколад, оставляя тёмный след на коже.

Мия краснеет мгновенно, от шеи до самых ушей, и я вижу, как её глаза расширяются, когда она осознаёт мой намёк.

А я вспоминаю тот самый вкус, от которого я потерял голову в первый раз и с тех пор не могу забыть. Солёный и сладкий одновременно, он заставляет язык гореть и возвращаться снова и снова. Вкус, который нельзя описать словами, но который запоминается на уровне инстинктов.

Вспоминаю, как она выгибалась подо мной, когда я прижимался губами к её киске, как её бёдра дрожали, когда я раздвигал их шире, как её руки вцеплялись в простыни, когда я проводил языком от самого низа до клитора, медленно, методично, наслаждаясь каждым движением.

Вспоминаю, как она умоляла меня остановиться и одновременно просила не останавливаться никогда.

Как её сладость заполняла мой рот, и я слизывал всё до последней капли, потому что не мог насытиться. Как она кончала на моём языке снова и снова, и каждый раз её вкус становился ещё интенсивнее, ещё горячее, как будто тело отдавало всё, что копило внутри. И сейчас, стоя позади неё у этого зеркала, я чувствую, как член твердеет ещё сильнее от одних только воспоминаний.

Обхватываю её талию, прижимаюсь к её спине.

– Дэймос, хватит так говорить. Ты не должен поощрять мои слабости. Я уже вижу, что снова поправилась…стоит мне сбросить пару килограмм, как они возвращаются с процентами.

– Тсс, – успокаиваю ее я. Как она не поймет, что я даже не вижу разницы, мать ее, в этих килограммах? – А я вижу женщину: настоящую и живую. Не не пластиковую куклу, не пустышку. Я вижу изгибы, в которые можно вцепиться, когда теряешь контроль. Вижу мягкость, которую хочется гладить часами. Вижу тело, которое знает, что такое удовольствие.

Руки скользят вверх, накрываю её грудь через ткань топа. Чувствую, как соски твердеют под моими ладонями. Я обожаю ее упругие мячики с маленькими розовыми сосками, и скучал по ощущению моего языка, скользящего по ним.

Взгляд плывет ниже, туда, где на рёбрах, чуть виднеется тонкая линия шрама – он почти незаметен под татуировкой. Я знаю, где искать, знаю наизусть каждый сантиметр её тела. Провожу пальцем по буквам, медленно, как будто читаю вслух, хотя и без того помню их наизусть.

Malgré tout.6

– Расскажи мне ещё раз, – прошу я тихо. – Почему именно эти слова и как ты сделала это тату.

Она молчит долго и я чувствую, как вся напрягается под моей рукой, как будто что-то внутри неё собирается с силами, готовится сказать то, что говорить больно.

– Это не просто тату, – произносит она наконец. – Под ней шрам. От кесарева.

Замираю.

Пальцы мои всё ещё лежат поверх букв, поверх кожи, поверх того, что она только что назвала.

– Я говорила тебе про выкидыш, но это не совсем так. Мне сказали, что ребёнок не выжил, – говорит она и эти три слова падают между нами как камень. – Это был поздний срок. Я уже чувствовала его. Уже знала, как он двигается. Уже придумала, как буду держать его на руках.

– Мия, – начинаю я.

– Не надо, – перебивает она мягко. – Не говори, что сожалеешь. Я знаю, что ты сожалеешь. Мне не нужны слова. Мне просто… нужно было, чтобы ты знал. Потому что ты касаешься этого места каждый раз, и иногда я вижу, что ты замечаешь шрам, но не спрашиваешь.

Обнимаю её крепче, не говорю ничего, просто держу, потому что она права: слова сейчас лишние.

Malgré tout.

Несмотря ни на что.

Теперь я понимаю по-настоящему.

– Ты сделала её сразу после? – спрашиваю я тихо.

– Через полгода, – отвечает она. – Когда поняла, что шрам останется навсегда. Я не хотела его прятать. Только пожалуйста, больше не спрашивай ничего. Не хочу в это погружаться.

– Ты самая сильная, – говорю я, и голос выходит глуше, чем я хотел.

– Нет, – качает она головой. – Я просто не нашла другого способа, кроме как продолжать жить. А ты продолжай говорить мне комплименты, Дэймос. Мне почти стало лучше, – с горькой усмешкой мурлычет Мия.

– Ты же знаешь, что я теряю голову, когда смотрю на твои формы? Ты такая мягкая и нежная, тебя ничто и никогда не испортит. Даже целая тонна шоколада, – наконец, я поднимаю ее майку, высвобождая красивую грудь Ми, и она инстинктивно закрывает ее ладонями…перехватываю запястья девушки и поднимаю руки вверх, параллельно снимая топ.

– Не прячься от меня. Никогда, – приказываю коротко. Мои губы неистово скользят по ее плечу и шее, а руки плывут по её телу, изучают каждый изгиб. Черт, я так соскучился. Член наливается кровью, электрические волны пробивают пах приятным чувством. Я только начинаю касаться ее, а уже готов оказаться внутри и выебать, но необходимо растянуть удовольствие.

Целую и кусаю ее легонько, оставляя след, потом губы скользят вверх по шее, к точке за ухом, где её пульс бьётся так быстро, что я чувствую его языком.

– Моя сладкая девочка, – шепчу я ей на ухо, и свободная рука плывёт по её телу: по груди, по животу, по бёдрам, изучает каждый изгиб, каждую линию, как будто я пытаюсь запомнить её наощупь. – Каждый миллиметр. Каждая складка, каждая растяжка, каждый грамм. Всё это моё, бомбон. Никому не отдам.

Дурею с этой прикормки…соскучился по ощущению её кожи под руками, по запаху её волос, по тому, как она вздрагивает, когда я касаюсь определённых мест.

Член еще больше наливается кровью, твердеет так, что становится каменным, и я прижимаюсь к ней сильнее, давая ей почувствовать, что она делает со мной.

– Чувствуешь? – шепчу я, прижимаясь пахом к её заднице. – Чувствуешь, как ты меня заводишь? Как я хочу тебя?

– Дэймос…, – Мия тихо всхлипывает в ответ.

– Смотри в зеркало, – снова приказываю я. – Смотри на себя. Смотри, как ты выглядишь, когда я касаюсь тебя.

Она неуверенно поднимает взгляд и я вижу, как её щёки краснеют, как губы приоткрываются, как грудь вздымается чаще и чаще.

– Вот что я вижу, – продолжаю мантру я, и рука скользит ниже, к краю её коротких шортиков. – Женщину, от которой у меня сносит крышу. Которая превращает меня в животное, когда я слышу её стоны. Женщину, которая превратила меня в одержимого ублюдка. Которая заставляет меня терять контроль так, что я готов убить любого, кто посмотрит на неё не так. Которая настолько красива, что когда я смотрю на неё, всё остальное перестаёт существовать. Есть только она. И то, что я сделаю с ней прямо сейчас.

Пальцы легко проскальзывают под ткань легко, и касаются того места, где она уже мокрая.

– И вот что ещё я вижу, – шепчу я, медленно поглаживая её, наслаждаясь тем, как она дрожит в моих руках. – Вижу, как ты хочешь меня. Как твоё тело откликается на каждое прикосновение. Как ты не можешь сопротивляться, даже отчаянно если пытаешься.

Мия тихо и сдавленно стонет, и её голова откидывается назад на моё плечо.

– Смотри в зеркало, – повторяю я, и голос звучит жёстче. – Не закрывай глаза. Смотри, как ты красива, когда сдаёшься мне.

И она переводит одурманенный взор на нас и смотрит на нас в зеркале – на то, как я стою позади неё, голый и твёрдый, на то, как моя рука исчезает между её ног, на то, как её лицо меняется и выражение от стыдливого до похотливого, от боли к чему-то другому, что она боится признать.

– Вот это, – шепчу я, целуя её шею. – Вот это и есть настоящая ты. Моя похотливая и ненасытная девочка. Моя шлюха, которую я купил. И залип на своей маленькой непокорной шлюшке, – я знаю, что ее чертовски заводят грязные слова. Меня тоже.

Пальцы двигаются быстрее, увереннее, и я чувствую, как она приближается к краю, задыхаясь, пока я трахаю ее.

– Давай, малышка, – шепчу я. – Кончи для меня. Прямо здесь. Перед зеркалом. Покажи мне, какая ты красивая, когда кончаешь.

И Мия сдаётся: ее горячее тело выгибается, громкий стон вырывается из горла, такой дикий и неконтролируемый. Я удерживаю её, не давая упасть, пока волны удовольствия прокатываются по удовлетворенной малышке снова и снова.

А потом, когда она наконец расслабляется, обмякает в моих руках, я разворачиваю её к себе. Я какое-то время смотрю в ее мокрые и растерянные глаза, полные благодарности и нежности. Все-таки гормоны управляют женщинами: стоит нажать на определенную кнопку, и строптивая бестия становится чертовски покорной и сговорчивой.

– Теперь ты увидела? – спрашиваю я тихо. – Увидела, какая ты красивая?

Мия неуверенно кивает в ответ.

– Скажи это, – требую я. – Вслух. Скажи, что ты красивая. Такая, какая есть.

Она открывает рот, закрывает, потом шепчет:

– Я… я красивая.

– Ещё раз. Громче.

– Я красивая. Такая, какая я есть.

– Хорошая девочка, – хвалю я и целую её: глубоко, жадно, как будто хочу поглотить её целиком. Когда отстраняюсь, мы оба дышим тяжело.

– А теперь, – говорю я, поднимая её на руки, обхватывая ладонями сочную задницу. – Я отнесу тебя в постель. И покажу ещё раз, насколько я хочу тебя. И ещё раз. И ещё. Пока ты наконец, не поверишь. У меня стоит так, что уже херово, – ухмыляюсь я, ударяя упругим членом по ее промежности. Черт. Хочу внутрь до боли.

Мия обвивает руками мою шею, прижимается ближе и я несу её в спальню.

– Но я не идеальна, посмотри правде в глаза, – шепчет она, надувая губы.

– Мне не нужна идеальная. Мне нужна ты.

Когда мы доходим до кровати, я опускаю ее на простыни и становлюсь на колени между её ног. Замечаю, как голодный взгляд Ми скользит по моему телу, останавливается на моём члене и притягиваю ее к себе.

– Ты простила меня, малышка? Черт, я спрашиваю разрешения. Что ты со мной сделала? – горько усмехаюсь, ощущая, что не могу вновь изнасиловать ее, не дождавшись прямого согласия.

– Я простила, Дэймос. Но если ты снова причинишь мне боль…

– Я лучше умру, – целую её в ответ, наваливаясь сверху. Вхожу в нее так медленно, сантиметр за сантиметром: она горячая, тесная и идеально подходит мне. Останавливаюсь, когда вхожу до упора.

– Черт возьми, это крышеснос, – шиплю я, наслаждаясь тугими тисками.

– Двигайся, Дэймос, – умоляет она. – Пожалуйста.

Начинаю двигаться: медленно и глубоко. Нахожу ритм, и она обхватывает меня ногами, ногти впиваются в мою спину, соскальзывают на мои ягодицы.

– Сильнее, Дэйм, – иступлено шепчет она. – Не бойся. Я не сломаюсь.

Что-то тёмное, животное, первобытное просыпается внутри меня. Я ускоряюсь, толчки становятся жесчте, глубже и увереннее и я закидываю ее ноги на свои плечи, чтобы вколачиваться в нее, как можно глубже. Кровать скрипит под нами, изголовье бьётся о стену ритмично, как барабан, как пульс, стучащий в висках и заглушающей весь остальной мир. Рука скользит к горлу Мии и обхватывает нежную шейку девушки. Не сжимая, просто удерживая, давая ей почувствовать мою власть, мою силу, моё абсолютное желание владеть ею.

– Смотри на меня, – приказываю я, и она открывает глаза – широкие, светлые, полные удовольствия и чего-то ещё, чего я не могу назвать. – Не отводи взгляд. Я хочу видеть, как ты кончаешь для меня.

Она едва заметно кивает, и я кайфую от того, как её тело напрягается под моим, как мышцы сжимаются вокруг меня всё сильнее. Блядь…как всегда, так сильно. Другая рука находит её клитор: кружит, давит, массирует, и Мия вскрикивает, выгибается дугой, ногти царапают мою спину так сильно, что я ощущаю это так, будто кожа на спине рвётся.

– Дэймос, я… я сейчас…сильнее. Да!

– Кончай, малышка, – рычу я, ускоряясь ещё больше, загоняя её к краю без пощады. – Кончай для меня. Прямо сейчас. Покажи мне, как сильно ты меня чувствуешь.

И она срывается. Кричит моё имя так громко, без сдерживания, без стыда, ее тело содрогается под моим, и я чувствую, как волны оргазма Мии накрывают нас обоих, такие горячие и бесконечные. Ещё несколько жёстких толчков, и я срываюсь следом – изливаюсь внутрь неё с глухим стоном, вырывающимся откуда-то из самых глубин груди. Падаю рядом, тяжело дыша, как после марафона. Притягиваю её к себе инстинктивно, не думая, и она ложится головой мне на грудь, обвивает рукой мою талию и закидывает ножку на мое бедро.

Здесь только я, тишина и моя малышка…о чем еще можно мечтать? Только о том, чтобы все, кто мешает нам нормально жить, отстали от нас обоих. Но кажется, что любой момент счастья сейчас ощущается лишь как затишье перед бурей.