Глава двадцать седьмая
Эра полулежала в кровати, на ворохе подушек, свежая после купания. Стыдилась, что даже в этом ей требовалась помощь Леса. Он набирал воду, осторожно мыл ее тело, едва касаясь тряпицей ран. Жалел. Беспрерывно целовал. Зарывался пальцами в пенные волосы. Смотрел так пристально. Так нежно...
Принес целый поднос всякой еды. От супов и жаркого в глиняных горшочках, до ароматных, горячих булочек и ягод. Где только взял? Интарка через силу запихивала в себя пищу, страшась обидеть и разволновать мужчину. А она не лезла. Совсем. Вызывала лишь дурноту. Долго пережевывала, заставляла есть и его.
Пила настойки от жара и боли. Что уже почти не помогали.
Они говорили всю ночь. Лежа друг против друга, смотря друг другу в глаза. Эра рассказывала ему о своем Ирмане, о снах. О детстве. О маме, по которой очень скучала, которую любила... несмотря ни на что. Пронеся еще детскую, чистую преданность и необходимость сквозь года.
И вдруг осознала, что вся ее жизнь уместилась в короткий, совсем неинтересный рассказ. Жалкий. Безликий и серый. А столько всего еще хотелось...
Лес целовал ее лицо, подрагивающие ресницы. Гладил влажные волосы.
- Алексей, - вдруг произнес он, переплетая свои пальцы, с пальцами интарки, - дома меня звали Алексей. Леха. Лесницкий Алексей Павлович, если уж совсем точно.
- Алексей, - повторила Наэра, забавно коверкая его имя.
- Но, я давно уже привык к Лесу. Так меня звали с самого детства: друзья во дворе, в школе, в военном училище, а потом и на службе. Так что, оно мне роднее, чем данное родителями при рождении.
Рассказывал ей про дивный, чудной мир. Совершенно другой, не такой как этот. Где абсолютно не было магии. Зато были до невозможного развиты технологии. Созданы такие диковинные приспособления, что позволяли людям подниматься в небо, словно птицы. Или драконы. И летать, преодолевая огромные расстояния. Как это должно быть здорово? Уметь летать. Так высоко, чтобы касаться звезд. Вблизи, наверное, от их яркого света и ослепнуть было возможно, думала Эра, слушая рассказы Леса, приткрыв рот. Забываясь на время, полностью погрузившись в его тихое, размеренное повествование. Поглаживая мурчащего Инко.
С тихой, светлой грустью, вспоминал своих мать и отца. Старшую сестру и племянницу. Какого-то боевого товарища. Там, в ином измерении и времени, Лесу было чуть больше тридцати, когда произошел переход. Он спешил домой, у отца случилася очередной сердечный приступ, мать звонила в слезах. Сбивчиво объясняла, торопилась, перемежая новость рыданиями. Они ждали карету скорой помощи, а он был совсем плох. Алексей тогда сорвался, бросил все. Ушел прямо в разгар собеседования. Хотел по завершению контракта, устроится в органы...
Много чего хотел.
Несся по городским, широким дорогам, вжимая педаль в пол. Лил стеной дождь.
Боялся не успеть.
И навсегда не успел...
Взвизгнули тормоза у зебры перехода, покатился перед капотом пестрый зонт, упала на тротуаре какая-то женщина, ударил по глазам зеленый отблеск светофора, заполнил собой все вокруг. Сжало виски острой болью. Ухватился за ручку двери, хотел выбраться, но чернота опутала, увлекла в свои сети. Навалилась, увлекая за собой.
Открыл глаза в какой-то затхлой, прелой каморке. Хижине. Почти землянке. Сухонький старичок, смотритель лесных угодий, еще несколько дней его выхаживал. Тогда Лес думал, что сошел с ума. Метался по ближайшим поселениям, распугивая местных своим ошарашенным видом, речью, злой нервозностью. Долго не мог смириться, принять. Не верил. Не один месяц искал пути домой. Был в разных городах, странах. Пока в одном, грязном, провонявшем рыбой, кислой капустой и ядреной брагой, портовом городке, не наткнулся на почти бездыханные, окровавленное тело. Незнакомец лежал в темном, кишащем крысами переулке. Лицом в луже и испражнениях. Почти не подавал признаков жизни.
Лес тогда долго тащил его в сторону ближайшего постоялого двора. Нанял местного лекаря, коим оказалась молодая и хваткая повитуха. Вместе они несколько бесконечно долгих дней и ночей, вытаскивали парня с того света. Тот был весь в укусах и рванных ранах, глубоких порезах и страшных, черно-лиловых гематомах. Метался в бреду. Иногда по плоти его проскальзывали синие и черные искры, ложась на кожу сложными, витиеватыми рунами.
А позже, когда страшное миновало, оказалось, что он ведьмак. К тому же довольно известный. Могущественный. Благодарил. Предлагал службу и кров. И Лес согласился. Еще надеялся, что у мага может быть нечто способное приоткрыть завесу тайны, и отправить его обратно домой. Но и у того не было ответов. А время шло. Бежало неумолимо вперед. Прошлая жизнь таяла в воспоминаниях, истончалась. Подернулась дымкой изменчивой памяти. Он приспособился, нашел свое место. Много тренировался, многому учился у Кану. Часто сопровождал его в битвах. Однажды, прикрыл мага своим телом на поле битвы. Приняв за того удар...
Эра погладила небольшой шрам на груди Леса, под темной ареолой, скрытый жесткими, черными волосками.
После этого ведьмак и дал ему клятву на своей силе и крови. Обещал выплатить долг за дважды спасенную жизнь. Был искренен, ценил Леса. Щедро делился ялисиром, что вообще-то, было запрещено, и считалось в Горшаре одним из тягчайших преступлений. Они мирно сосуществовали в странном дуэте. Лес был умелым, спокойным, не задавал лишних вопросов. Брался за самые сложные и грязные поручения. Налл доверял ему абсолютно. Иногда они не встречались месяцами, а то и годами. Куда уезжал наемник, Кану не расспрашивал. Но всегда он был рядом, когда, то было необходимо.
Лес намеренно избегал женщин. Отношений с ними. Только физическая близость. Только хмельное веселье в лихой компании. Щедро платил им после. Никогда не проявлял неуважения или грубости. Просто приходил, справлял свою потребность и снова уходил. Крайне редко, навещал одну и ту же любовницу больше одного раза. Они отчего-то находили его привлекательным и манящим, и стоило ему потерять на мгновение бдительность, как появлялись слезы, истерики, ожидания. Его нарочная холодность и отстраненность нравились им более всего, хотя казалось бы, должно было быть все совершенно наоборот.
И не одна из них, не отзывалась в его сердце чем-то теплым. Значимым.
Пока несколько месяцев назад, он не встретил ее, взявшись за легкую, необременительную роль няньки, для одной из бесконечных девиц мага.
Смотрел теперь в ее печальные глаза. И думал, как такое могло произойти? Как случилось, что за столь короткое время, ему настолько стал дорог и необходим другой человек? Так, что дышать без нее делалось сложно. Страх и тревога стали постоянными его спутниками. Она принесла их с собой. Отчаяние. Боль. Нежность. Трепет. Огонь. Кровь. Окутала его ими. Собой. Ему была совершенно безразлична прошлая ее жизнь. Не волновало все то, что кричал о ней пьяный, терзаемый злобой и ревностью маг, что наглядно показывал он наемнику в своем ведьмовском зеркале. Бесновался. Да будь она хоть последней горшарской шлюхой, Лес бы плевал и на это.
Она была ему настолько необходима, что делалось дурно.
Интарка словно была создана именно для него. Словно бы весь этот мир обрел наконец-то смысл. Его появление в нем... Будто именно для этого. Для встречи этой встречи. Для нее...
Все только для нее.
О ней.
Он принимал ее всю. Такой какой она была. Со всем, что жило в ней. Из чего она состояла. Каждую клеточку, каждый изъян.
Впервые, он больше не хотел возвращаться. Готов был отдать все, лишь бы она как можно дольше оставалась с ним рядом.
А наутро он ушел. Обещал вернуться как можно скорее. Хотел попробовать еще один вариант. Хватался за него, как за последнюю надежду. Единственную, что у них оставалась...
Воистину, у судьбы особое чувство юмора. Извращенное. Колкое. Черное. Теперь он просил Налла смотреть за Наэрой. Приставить к ней человека. Целый отряд! И плевать ему было, что у ведьмака, проблем по самое горло. Что враги в его доме, окружили его стены. Что бесконечная армада - целая армия вошла в его порт, и разместилась за его пределами. Все это не имело значения для Леса. Только ее хриплое дыхание во сне и бурая, густая кровь в уголках женских губ. Слезы боли, что не давала ей забыться сном дольше нескольких минут. Терзала. Нарастала. Эра заходилась кашлем, снова принималась скребти ногтями по коже, с уродливыми полосами. Задыхалась.
Бесценное время уходило. Ускользало, словно песок меж пальцев.
И Лес спешил, торопился.
Но если бы он только знал...
А Наэра ждала его. Ждала неистово и отчаянно, даже в бреду горячки, с ее губ срывалось лишь его короткое имя. Теплое. Родное. Надежное. Как сама жизнь, за которую она цеплялась всею собой. Держалась из последних сил, ведь так и не решилась ему сказать... Хотела кинуться на шею и никуда его больше не отпускать. Без Леса ей становилось до невыносимого страшно. До стынущей в жилах крови. До истерики. Она не находила себе места. Металась среди подушек и простыней, запертая в собственном, бьющемся в агонии, теле. Девчонки прислужницы, боялись до нее дотрагиваться, страшась подхватить, заразиться страшной, гнилостной хворью. Прикрывали лица тряпицами, принося новой холодной воды для обтираний. Одна лишь старая, злобная повариха не страшилась ее. Обтирала кожу, заставляла пить. Причитала что-то, шептала старческими, сухими губами.
- Загубил девку. Загубил остров. Всех нас погубит. Потерпи, милая. Потерпи. Недолго осталось...
Иногда появлялся и Налл. Эра чувствовала горечь женой полыни, она заполняла ее покои. Расползалась. Врывалась в ее ноздри. Опаляла. Он подолгу сидел возле нее. Молчал. Просто смотрел. Вливал в ее рот, разведенный в теплой воде, порошок от боли. Но помогало это мало. Женщина металась среди подушек. Скулила. Сипела тихо-тохо, проваливаясь на долгие минуты в спасительное беспамятство.
В очередной раз, оно поглотила ее, приняло в свои милостивые объятия и не отпускало больше. Обволакивало. Затягивало. Снова было бесконечное падение. Шум океана в ушах. Свист. В груди давило, и вспарывали кожу спины белоснежные крылья. В этот раз и они тянул и ее вниз. Волокли.
Обрушивали.
Но падения так и не случилось. Она вдруг замерла в ослепительном, белом свечении. Оно переливалось золотистыми нитями. Легкий ветерок трепал ее волосы, а под ногами шевелились тонкие, золотые колосья хлеба. В таком же белом небе, плыли молочные, пушистые облака и покуда хватало глаз, разливались ласковые, солнечные лучи. Эра замерла в этом свечении, выгнулась в спине, откидывая голову. Блаженно жмурясь. Легкое кружево платья щекотало ее нежную, бледную кожу, без единого изъяна. Тело казалось полным сил и энергии. Широко распахнула темные, интарские глаза, уставившись на статный, широкоплечий силуэт.
Огромный мужчина также, как и она, парил в этом мягком, согревающем воздухе. Пространстве. Был во всем белом. И сам весь словно сотканный из снежных хлопьев, искрящихся под полуденным, зимнем солнцем. Прозрачные глаза его, внимательно взирали на Эру. Изучали. Лицо было безэмоциональным. Лишенным красок и самой жизни.
Она присматривалась к нему, силясь вспомнить, откуда ого черты и его энергия, казались ей такими знакомыми.
- Вот и свиделись, дочь моя, - прозвучал разом отовсюду тихий, мужской голос. Зазвучал, словно шелест листьев, в самой ее голове. Хотя незнакомец даже рта не открыл. Не дрогнули строгие, пухлые губы. Только чуть склонил голову, моргнул, прикрывая белесые глаза.
- Дочь? - Повторила Наэра, морщась от разлетающегося, громогласного эха ее собственного голоса.
- Верно, - снова легкий шелест листьев и порыв сквозняка.
Замерла, пристальнее его рассматривая. Все в ней замерло. Застыло. Никаких эмоций, словно они и вовсе были ей чужды.
- Кто ты? - Спросила тише, но все равно эхо снова разлетелось во все стороны, оглушило. Заставило морщиться.
- Создатель и Творец. Сила. Дар.
- Творец?
- Я тот, кто создал равнины и холмы Ансалии, скалы Горшара, змеев Ирлиана, лучшую из кровей - ассурин. Кто вдохнул жизнь в каждую из известных тебе земель.
- И ты мой отец?
- Верно...
Захохотала вдруг, сотрясая все это странное место звонким, девичьим переливом, словно раскатами грома. Искренне. Весело. Утирая выступившие слезы ладонью.
- Ты единственное мое дитя - плод моего же создания, что смогла достичь разумного возраста и жить столь долго. Более того, унаследовать не только дар человеческого рода и крови, но и мой собственный. Остальные погибали в материнских утробах или в младенчестве. Ты - уникальна. Ты яркий свет. Сама жизнь. Неиссякаемый источник для Творца. С твоей помощью, этот мир возрадиться в первозданном его виде. Таким, каким он был и задуман. Веками я пытался прорастить свое семя и все безуспешно. Но вот ты здесь, кровь от крови моей, плоть от плоти моей. Начнем же пожинать плоды!
Эра невольно отшатнулась от него. Мужчина казался ей сумасшедшим. Самым настоящим безумцем. И хотя лицо его по прежнему было словно фарфоровая, непроницаемая маска, интарка ощущала энергию, что исходила от него. Она тянулась к ней. Высматривала. Прощупывала. Пробовала. Проверяла. Как проверяет на скотном рынке покупатель, зубы у понравившейся кобылы.
- Источник? - Ухватилась за нужное слово, резанувшее отчего-то по живому.
Повисшая вдруг тишина, была красноречивее любых слов.
Она как-то разом все осознала. Вся ее жизнь вдруг стала ей понята. Все ее жалкое, мучительное существование, где каждый тянул из нее то, что ему было нужно. Кто-то молодость и свежесть, кто-то силу и бесконечный труд, кто-то магию, кто-то первые чувства. Всем им было что-то нужно от нее. Все пытались что-то получить, не замечая, как иссушают ее. Ломают. Сминают. Она словно манила их всех, обреченная с самого начала быть для других лишь источником...
- Мои дети, - начала, осекаясь, давясь словами, - мои дети... они... чем помешали бы они?
Смотрела на него дрожащей влагой, обнимала себя за плечи. Пыталась все понять, осознать до коца. Хваталась за какую-то ускользающую мысль, и все никак не могла ее поймать.
- Зачем столько было ждать? Наблюдать? Мог забрать никем не тронутый источник. Чистый и свежий. Непользованный. А теперь тут наследили, - ударила себя в грудь. - Наплевали. С таким только разрушать, а не возрождать.
- Вмешиваться и влиять на путь собственного дара, для меня недоступно. Я так долго ждал, готов был ждать и еще. Что для Созидателя Сущего, одна человеческая жизнь? Лишь песчинка в барханах вечности. И к продолжению твоему, я отношения не имею. Нашу кровь, редкий сосуд может вместить. Лишь судьба, увы.
Закрывала уши ладонями, мотала головой из стороны в сторону, закусывала губы. Подвывала.
- Я не дам своего согласия. Никогда, - зашептала в белую, звенящую пустоту.
- Мне оно и не требуется, родник мой неиссякаемый, - голос его был тихим, уверенным. Шелестел спокойно, не изменившись ни на тон.
Поднял он огромную, светящуюся руку, протянул ее вперед, ладонь вверх, словно хотел коснуться ее лица. Но Эру вдруг резко дернуло вниз, с такой силой, что захрустело в плечах, выгнуло в позвоночнике. И на огромной скорости швырнуло вверх, к самому палящему, обжигающему солнцу.
Последние, что успела она увидеть, прежде чем открыть глаза в их с Лесом покоях, было бесстрастное лицо Творца.
Закричала, завопила в покрытое испариной, лицо Налла. Тот выдохнул с таким облегчением, что дрогнули испуганно огни свечей в подсвечниках. Притянул ее к себе, сжал в объятиях. Задрожал весь. Затрясся.
- Эра! - Хрипел в ее шею. - Эра! Я думал - все! Я думал - все! Прости меня! Прости меня! Прости меня! Прости! Прости! Прости! Как мне исправить? Как мне все исправить? Как?! Небо, как?! Как мне с этим жить?!
Вся она снова горела. Живое пятно, стягивало все ее тело, вгрызалось глубже. С жутким звуком, ломало хрупкие кости. Смотрела она совершенно белыми, словно бы слепыми глазами, в темный камень потолка.
И слезы одна за одной, срывались к липким висками, бежали из-под пепельно белых ресниц...