Глава седьмая

С той ночи Налл почти не подходил к своей пленнице. Был чем-то занят на палубе, в каюте капитана. Эра же просто сидела целыми днями в кресле и смотрела в окно. Несчастную все время мутило. Почти не выпускала из рук ночного горшка, плакала. Жалела себя. То и дело прокручивала в голове воспоминания. Они вспыхивали в ее сознании яркими картинками. Терзали. Мучали.

Страшилась грядущего.

Того, что ждет ее по прибытии в его земли. Его дом. Если раньше она опасалась рудников, слышала о них страшные истории, то теперь ее опутывал ужас от мысли, что горшарец заставит ее делить с ним постель. Это было страшнее. Ужаснее. И пусть он был красив. Много лучше, ее покойного мужа. Моложе. Наэра по-прежнему испытывала отвращение к близости с мужчиной. Подобная связь была для нее мерзкой, греховной. Противной.

Привыкшая жить в принуждении, его она и боялась больше всего.

И когда корабль вошел в порт, а за окном показали мощенные улочки высокие, каменные дома, Эра готова была выпрыгнуть за борт - прямо в ледяные, морские воды и плыть к дому. Или умереть в пасти жуткого, морского чудища, но не ехать в открытой повозке, на мягких светлых сидениях к виднеющиеся в дали, массивной крепости. Что примостилось меж гор, затянутых серыми, низкими тучами. Сидела там, наблюдала за миром провалами окон, среди рыжего, увитого голым плющом, камня. Пугала.

Он вел ее под руку по двору, мимо склонившихся слуг. Поднимал по широкой лестнице с резными перилами. Мимо гобеленов и портретов. Серебряных подсвечников и вазонов с сухоцветами. Мимо пышно ряженых дам - к светлой, приметной двери.

Провел в такие же светлые покои. С огромной кроватью, усыпанной подушками и парящую воздушными тканями балдахина. С туалетным столиком и софой. Широким камином и множеством пуфиков и растений. С зеркалами и высокими окнами. За ними виднелся порт и море, скалы. И частые змейки черного дыма шахт и рудников.

- Это твоя комната. Можешь пользоваться всем. Там дверь в уборную. Сейчас лучше никуда не выходи. Отдыхай, ты устала с дороги.

Порывисто притянул ее к себе, зарылся носом в спутанных волосах, едва мазнул губами по напряженному лбу, притиснул Эру к себе. Прижал. Обхватил ее щеки кожей перчаток, игнорируя слабый протест. Накрыл ее губы своими, втянул в поцелуй. Глубокий. Болезненный. Не обращал внимания на ее попытки вырваться, ударить. Попросту не замечал их. Отдался ощущениям. Позволял себе брать - не спрашивая на то дозволения. Но сдерживаясь. Не хотел причинить вреда физического. О душевных терзаниях Наэры старался не думать - там властвовали плебейские страхи и суеверия. Пустые. Бесполезные.

Со временем она привыкнет...

Выпустил интарку из тесноты своих объятий, долго смотрел на нее, прежде чем прикрыть за собой дверь.

Эра же снова обливалась слезами. Терла себя всеми мочалками и полотенцами. Не один час сидела в ванной. Скребла свой ненавистный шрам, ругалась на своем наречии. Лежала на широкой кровати, глядя на мерное колыхание полупрозрачной ткани над головой. Провожала взглядом девушку, что принесла поднос с едой.

Не притронулась.

Есть не хотелось. Только пить. И домой.

А куда домой? Где этот дом? В отчем доме ей никогда не были рады. Санира больше нет. Старой Галиды тоже. Дома нет. Ничего нет.

Никого.

Сделалось до одури страшно. Жутко.

Спала плохо. То проваливалась в сон, то просыпалась, всматриваясь в темные углы, вооружившись тяжелым, позолоченным подсвечником. Готовая защищать свою честь до последнего вздоха. Но он не пришел той ночью. И следующей. И через несколько дней тоже.

Приходила только тихая, как мышка, горничная. Приносила еду, меняла белье, выносила горшки. Запирала Эру в ее покоях на ключ. Не говорила с ней и не отвечала, только украдкой рассматривала.

Через неделю такого существования, отоспавшись и перестав пугаться каждого шороха, девушка начала маяться от безделья. Привыкшая к труду, она не знала, чем себя занять. Из развлечений в ее роскошной комнатке был только книжный шкаф с множеством томов и свитков. Но читать Наэра не умела. Листала их бесцельно, рассматривала редкие картинки. Прислушивалась к шагам и разговорам за дверью, прижавшись к ней ухом. Но ничего расслышать не удавалась, только неопределяемый, непонятный шум голосов.

А потому единственным развлечением Наэры стало огромное окно. Она распахивала тяжелые, многослойные шторы, взбиралась с ногами на широкий подоконник, и наблюдала за кишащей у подножья гор жизнью. Чужой.

На все прибывающие и прибывающие корабли, узкая гавань порта едва вмещала их всех. Видела и чувствовала царящую вокруг суету, встревоженность. Даже ее молчаливая горничная была непривычно взвинчена. Торопилась, нервничала.

К дому все подъезжали и подъезжали новые экипажи. Всадники. И целые вереницы повозок. Изо дня в день. Иногда их выходил встречать сам Налл. Кланялся, жал руки. Провожал к двери. Был пышно и дорого разодет. В меха и вышитые ткани. Блестел серьгами в ухе и серебром в волосах.

А как-то поздним вечером, когда слышалась внизу чудесная музыка, смех и голоса, зажгли огни подъездной дороги, и у моста через грот. Слуги были выстроены внизу, держали в руках чаши с розовыми лепестками. Готовились.

Эра, проснувшись от шума и скрипа колес, выбралась из-под одеяла, и поднырнув под тканью штор, прилипла к стеклу. Черная, с яркими, алыми узорами карета, подъехала к самому порогу дома. Шустрый лакей, почтительно склонившись, открыл дверцу, и тут же в небо полетели лепестки дивных цветов. Разукрасили ночную прохладу своей яркой легкостью. Вспыхнули ярче факелы. Затрещали. Наэра протерла ладошкой запотевшее стекло, с любопытством разглядывая очередную гостью.

Женщина протянула Наллу тонкую, изящную ручку, в синем бархате перчатки, на которой поблескивали линии жемчужинок. Белоснежная, с подпалинами шубка ее, удачно оттеняла оливковую кожу и черноту распущенных волос. В крупных, густых волнах переливались украшения. Черты ее лица были чуть резкими, горделивыми, породистыми. Краснота губ, чернота ресниц...

Интарка не могла оторвать от нее глаз: такой необычной, такой загадочной ей показалась незнакомка! Нереальной! Причудливые тени играли не ее коже, делая мистически-притягательной.

Она скрылась в доме, придерживаемая за талию господином.

Эра еще долго не могла уснуть, все думала и думала о ой женщине, даже на расстоянии почувствовав силу и властность, что от той исходили. Харизму.

В последующие дни чего интересного более не происходило. Ночами дом гудел: ел, пил, танцевал. Взрывался смехом. Пах табаком и яствами. Весельем. А днем напротив, погружался в сон. Был тих, нелюдим.

Горничной позволили по тайным проходам слуг выводить Эру на прогулки за дальними конюшнями. Там была проложена узкая тропа меж двумя высокими скалами, пройдя по которой открывались равнины, покрытые жухлой, высокой травой и мхом, остатками грязного, талого снега. Уходящие обрывами к морю. У подножья которых бушевали, пенились, разбивались о твердь камня, высокие, темные воды.

Пленница гуляла там, кутаясь в теплый, подбитый мехом плащ. Подкармливала увязывающегося за ними пса, с длинными и широкими, как лопухи ушами. Гладила его. Выведала имя у спутницы. Ее звали Луянка, а пса - Боро.

Смотрела на черный дым, что поднимался от земли со всех сторон. Хмурилась. Думала о побеге. Но бежать было некуда. Здесь только скалы и обрывы. Холодная вода. А во двор ее не выпускали. Оставалось только ждать. Вот только чего?

Такое бессмысленное, монотонное существование тяготило Эру, казалось затишьем перед неминуемой, страшной бурей. Пугало.

Но какими бы тревожными и гнетущими не были ее мысли, ничего не происходило. Налл больше не появлялся. Ее не трогали. Кормили, убирали, следили. Как за маленьким ребенком. Но не трогали.

Когда он наконец пришел, был поздний вечер. Эра привычно, в полной темноте сидела на подоконнике. Смотрела безучастно на серп месяца и на плывущие облака, редкие теперь уже снежинки. Обернулась на звук. Замерла. Сглотнула вязкую слюну.

Он велел ей накинуть халат и следовать за ним. Весь напряженный, растрепанный. Какой-то злой. Вел ее снова тайными коридорами куда-то вниз. В подвалы. Там за многочисленными погребами и кладовыми, притаилась неприметная ниша. Полка с крепленными напитками. Легко толкнув ее, Кану отошел в сторону, за ним отъехала и полка, тихо позвякивая стеклом бутылок. И снова лестница вниз и темный провал двери.

Помещение куда он привел ее было странным. Круглым. Уходило высоко кирпичной кладкой. Где-то там в вышине, виднелась решетка и звездное небо. Через ее прутья падали крупинки снега, но до них не долетали. Таяли в своем последнем полете. Завывал ветер. По кругу стояли и столы, заставленные какими-то склянками, заваленные книгами, камушками и свечами. Пол и стены были разрисованы странными символами, разноцветными. Маленькими и большими. Что-то было написано. На некоторых из них примостились огарки свечей, а в центре всего этого беспорядка - большущий, деревянный стул. Со спинкой и подлокотниками. Подножкой.

- Садись, - скомандовал Налл, закопавшись на столах. Быстро перемещаясь между ними. Что-то читая в толстой, ветхой книге. Разыскивая. Гремел там своими баночками и колбочками.

Наблюдала за ним, сидя в центре этой внезапной суеты, на холодном дереве стула. Заставил ее пить какую-то розоватую, терпкую жидкость. Пресек все ее протесты, попросту скрутив и влив в рот. Закашлялась, чувствуя легкое головокружение и дурноту. Через время ее веки начали тяжелеть, слипаться. Тело стало тяжелым, растеклось по стулу, обмякло. Перестало ей подчиняться. Но сознание не ушло. Следило за ним блестящими из-под ресниц глазами. Перепугалась. Невозможность пошевелиться приводил ее в ужас. Она словно была заперта в своем обездвиженном теле. Толстый, разбухший язык мешал дышать, вываливался изо рта, по нему стекала пенистая слюна. Попыталась крикнуть, но вышел лишь невнятный, едва различимый стон.

- Тише-тише, не бойся, - тут же отреагировал ее мучитель, удобнее устраивая голову девушки на спинке стула. Убирая с лица выбившиеся пряди. Целуя безвольные губы, лаская шею кончиками пальцев.

Вернулся к своим книгам. Принялся что-то громко и протяжно читать, зажигая попутно свечи. Смешивая травы и порошки в узкой, длинной банке. Там пенилось и искрилось. Волосы мужчины потрескивали, вспыхивали маленькими молниями, взметались. На коже горели рисунками яркие символы, шевелились, перетекали. Воздух накалялся, искрил. Сделался горьким и тяжелым. Кусал ее кожу, царапался. Забирался под тяжесть одежды. Лапал ее. Прощупывал.

Эра в ужасе стонала, билась, запертая в собственной беспомощности. Параличе. Смотрела на него во все глаза. А он снова вливал в нее очередную жидкость, пил ее и сам. Морщился. Закатав рукава, опирался о подлокотники, шептал что-то ей на ухо. Глаза его стали прозрачными, а потом вспыхнули пугающим, холодным светом. Слезы текли по ее щекам. Чувствовала, как что-то ползет по ее ногам, оборачивается вокруг них скользкими, ледяными щупальцами. Стремится выше.

Душит, забираясь прямо в легкие.

В какой-то миг Наэру пронзило такой яркой болью, что на мгновения, сознание покинуло ее.

Там, в забытье, она чувствовала, как он копошится в ней. Чувствовала жар его рук под кожей, за глазницами, казалось в самой голове. Он рылся в ней. Что-то искал... А найдя пытался вытянуть. Отобрать. Выдирал почти с мясом.

Это что-то было дорого Эре. Нужно и важно. Она не понимала, что это, но оно не поддавалось. Жалось к ней, просило защиты. И девушка, преодолевая боль и страх, держала. Цеплялась всей собой. Прятала от его скользких щупалец. От его темноты.

Чувствовала его гнев. Мощь. Силу.

Не поняла, в какой момент все закончилось. Открыла глаза, когда он тесно и бережно, прижимая ее к себе, нес по коридорам своего дома. Опустил ее обездвиженную на постель. Долго смотрел. А потом принялся раздевать, не слыша ее жалобных стонов, не замечая слез.

Гладил ее обнаженное тело. Целовал грудь, прикусывал соски, нежную кожу над шрамом. Склонившись над ее лицом, гладил ее скулы, ресницы. Второй рукой продолжая шарить по замерзшей девичьей наготе. Раздвинул ее ватные, тяжелые ноги, пригладил бедра, поднимаясь выше. Опуская ладонь на темные, курчавые волоски. На влажность между ними. Приласкал там. Притиснул. Принялся быстро-быстро гладить в одном месте, отчего Эра заскулила. Завыла. Рот ее был беспомощно открыт. Она давилась воздухом. Смотрела на него из-под влажных ресниц. Смотрела с отчаянием. С ненавистью. С ужасом.

Внизу ее живота клубилось тепло. Росло. Накалялось. Набухало щекочущими искорками. Было липким и неприятным. Незнакомым. Саднило. Выворачивало. А он все продолжал и продолжал, не желая видеть, как все это ей отвратительно. Губительно. Бесповоротно. В один момент это ощущение просто взорвалось в ней, растеклось по ногам расслаблением и ядом. Горечью. Мерзостью. Никакого удовольствия и трепета. Никакого желания.

Пытка.

Улыбнулся, слизывая со своих пальцев ее влагу, пробуя на вкус. Прикрывая глаза. Долго целовал ее приоткрытый рот, гладил по волосам, накинув теплое одеяло. Тягостно и сладко вздыхал. Ласкался об нее, словно приблудный кот.

А потом просто встал и ушел. Прикрыв за собой дверь.

Оставил обездвиженную, растоптанную, запачканную.

Перед глазами Эры стоял тогда герб Горшара и скользкая многоглавая змея ползла по нему. Перепрыгивала на нее, окутывала, оплетала. Он был той змеей. Он был ядом. Она чувствовала это еще в землях родной Ансалии. Видела в нем эту липкую, холодную черноту. Опасалась.

И теперь этот змей владел ею. Тащил ее в адское пламя, уродовал.

Ревела.

Ревела навзрыд, ощущая, как медленно возвращается ей контроль над собственным, поруганным, опороченным телом.

А через несколько дней это повторилось снова. Темнота, подвал, пыточная. Липкие щупальца в обездвиженном, измотанном женском теле. Спешные, стыдные ласки после. Он не переступал черту, но неотвратимо пачкал, выжигал ее собой. Оставляя нагую и растоптанную, разбитую. Темной, страшной магией и его похотью. Властью.

После каждой такой ночи, она восстанавливалась все дольше и дольше. Тяжелее. Почти не ела. Все время спала и смотрела в окно. Редко выхолила на прогулки. Под глазами ее пролегли, проросли скорбные тени. Кожа стала грубой, приобрела страшный, землянистый оттенок. Не проходил надсадный, глубокий кашель и шум в голове. Казалось, что рядом с ней всегда находились быстрое течение крутого водопада.

Почти не отреагировала, когда в порт вошли два исполинских корабля под черными и желтыми парусами. Карму одного украшала огромная драконья голова, раззявившая клыкастую пасть с раздвоенными языками. Второй шел под огромным стягом Белой Лилии, что величаво развевался на ветру, противился черному дыму, гонимому с рудников.

Этих гостей не встречали, как иных у дома. За ними отправили дорогие, крытые экипажи. Устилали коврами землю и подъездную дорогу. Хозяин лично, оседлав верного жеребца отправился виз - к порту, приветствовать и проводить. Наэра наблюдала за их процессией со своего окна, прижалась к нему головой, чертила пальцами узоры, вслед за быстрыми каплями, что бились о стекло с той стороны. Лениво приподнимала тяжелые веки, куталась в одеяло.

Рассматривала прибывших, чуть приоткрыв рот. Высокие и тонкие, с серой кожей и длинными, заостренными ушами, они выглядели устрашающе. По темной коже плелась черная вязь рисунков. Множество колец украшали проколами носы, губы и уши. Длинные болотные волосы были заплетены в странное множество тугих кос, в которых тоже красовались драгоценным блеском кольца и цепи нитей, зубы и небольшие кости. Грубая ткань одежд очерчивала каждую мышцу жилистых, гибких тел.

Иные.

Пугающие.

Другие же были огромными. Высокими и как на подбор широкоплечими. Загорелыми. Облачены скромно и невычурно, в неброскую, дорожную одежду. Удобную. Практичную. Его она заметила сразу. Он выделялся среди всех, не только ростом, но и исходящим от него величием. Спокойствием. Мощью. Уверенностью. Светлые его волосы были собраны в высоки хвост. Перевязаны кожаным ремешком. Серый плащ был грязным и мокрым по подолу, а уверенный подбородок зарос щетиной. Он коротко кивал, дежурно улыбался.

А Эра тогда подумала вдруг, что такой красоты она еще не видела. Такого спокойствия. Безопасности.

На него смотрели с опаской и недоверием. Страхом. Жали руки и кланялись. Черноволосая красавица приседала в почтительном поклоне, что-то энергично объясняла, растянув губы в улыбке, провожала вместе с Наллом в дом.

Внизу уже привычно слышался шум и музыка. По коридорам разносился топот и голоса.

Быстро отвлеклась, забывшись в собственных тягостных мыслях. Вернула все свое внимание каплям дождя на стекле. Боялась ночи.

Но господин пришел лишь через несколько дней, возвращая ее в кошмар. Окуная снова в боль и грязь. Отчаяние. С каждым разом его пытки становились все мучительнее, темнота чернее. Выносить это становилось почти невозможным. Как и его ласки после.

И Эра нашла выход. Нашла способ сбежать и быть свободной, не находя в себе более сил терпеть.

Охотно согласилась, когда Луянка в очередной раз ожидая отказа, пригласи ее на прогулку. Выудила из-под кровати свою единственную драгоценность - шкатулку. Обняла, приласкала, целуя гладкое дерево. Спрятала под тканью теплого плаща. Шла неспешно за своей невольной надзирательницей. Гладила мягкие уши Боро. Пряталась под капюшоном от редких, холодных капель дождя. С трудом переставляла ноги. Усталость не отпускала даже после многочасового сна и через силу запихнутого обеда.

Он пил ее, выжимал каждый раз до суха...

Подошла опасно к краю, где заканчивался мокрый, пружинистый мох и обрывался гладким, острым камнем в бушующую темнотой и разъяренной водой, пустоту. Стянула капюшон, подставляя лицо холоду ветра. Глубоко вдыхая, прикрывая глаза. Резкие, хлесткие порывы его трепали подол ее платья и взметали высоко яркое серебро девичьих волос. Луянка занятая играми с довольно лающим псом, не замечала, как близко подошла к обрыву ее спутница.

Эра прижимала к груди свою шкатулку, улыбалась, не открывая глаз. Чувствовала предвкушение, страх, восторг, горечь и облегчение. Мысль о том, что скоро ее бессмысленное, жалкое существование закончится, придавала сил. Решимости. Отваги. А глупая, отчаянная надежда, что там - за пеленой земного бытия, она все же может встретить своего Ирмана, грела ее измученную, уставшую душу.

Подняла робко ногу, занося над обдуваемой солеными ветрами пропастью.

- Я иду к тебе...

Прошептала тихо, едва различимо. Одними губами...

И громко вскрикнула от неожиданности, услышав рядом с собой глубокий, низкий, мужской голос. Невольно отшатываясь назад. Шлепаясь задом на влажность синего мха. Уставившись во все глаза на незнакомца.

- Уверен, этим путем туда не попасть. Слишком сыро. И штормит.

- Куда? - Спросила, ошарашено глядя в жидкий янтарь под чернотой ресниц.

Он лишь пожал плечами, внимательно ее рассматривая. Чуть принюхиваясь.

- Куда бы Вы ни торопились, это не тот путь. Туда - только на корм рыбам и морским паразитам. Очень сомневаюсь, что Вы так сильно торопитесь именно к ним. Райан, - протянул он руку дрожащей, до болезненного худой, человеческой женщине. С таким до оскомины знакомым, затравленным, отчаявшимся взглядом. Он видел уже такой однажды. Много, очень много лет назад.

Она смотрела на его большую, затянутую в перчатку ладонь. На светлые, длинные волосы, на всю его огромную стать. Была в растерянности. Смятении. Долго думала. Он не торопил.

Решилась.

Вложила свою бледную ладонь в его руку, ощущая с какой легкостью, он поднимает ее. Тянет из накрывшего, беспросветного, темного отчаяния. Уверенно. Без сомнений.

- Эра...

Протянула в ответ, высоко задирая голову, глядя ему прямо в лицо.

- Будем знакомы, Эра...